Ганнибал

Зимовка в Цизальпинской Галлии (январь-апрель 217 года). Начало определения италийской политики

Рим торопился поскорее перевернуть позорную страницу своей истории и с надеждой ждал наступления нового, 217 года. В марте, как всегда, приступали к своим обязанностям вновь избранные консулы. В соответствии с законом один консул избирался из числа патрициев — им стал Гней Сервилий Гемин, выходец из древнейшей фамилии родом из Альбы Лонга, — а второй из плебеев; на сей раз выбор пал на столь выдающуюся личность, как Г. Фламиний Непот.

Фламиний не в первый раз достигал власти. Народный трибун 232 года, именно он добился раздела так называемых Пиценских и Галльских владений, то есть земель на побережье Адриатики, прежде принадлежавших сенонским галлам, в пользу римского плебса. Эта акция, ознаменовавшая начало его политической карьеры, тогда же превратила его в своего рода бельмо на глазу римского сената, состоявшего из аристократов и не привыкшего делиться с плебсом завоеванными землями. Полибий, неизменно служивший выразителем интересов знати, не жалел слов осуждения, сурово бичуя политику, которую он считал не только демагогической по форме, но и вредной по существу (II, 21, 8) [58] . Несмотря ни на что, карьера Фламиния шла по восходящей. В 227 году он в качестве претора первым стал управлять новой провинцией — Сицилией, присоединенной к Риму в результате Первой Пунической войны. В 223 году его в первый раз избрали консулом, и это избрание сопровождалось шумным скандалом. Знать пыталась отменить результаты выборов под тем предлогом, что Фламиний и его коллега П. Фурий Фил были выбраны при неблагоприятных предзнаменованиях. Несколько позже та же самая знать постаралась лишить обоих консулов заслуженного триумфа после победы, одержанной при Адце над инсубрами. На сей раз консулы провинились, проигнорировав отправленное сенаторами письмо, в котором им предписывалось воздержаться от битвы все из-за тех же дурных предзнаменований. Но консулы поступили по-своему: они сначала выиграли битву, а уж потом прочитали письмо! Воспоминание об этом случае надолго застряло в памяти консула 217 года… Незадолго до Тразименского сражения, когда римский лагерь готовился сняться с места, к Фламинию прибежал один из командиров и доложил, что никак не удается выдернуть из земли слишком глубоко воткнутое знамя, что, безусловно, являлось зловещим предзнаменованием. Консула это сообщение привело в ярость. «Может, у тебя есть для меня и письмо от сенаторов с запретом вступать в бой?» — закричал он на подчиненного (Тит Ливий, XXII, 3, 13). Чтобы завоевать репутацию опасного вольнодумца, с избытком хватило бы и меньших грехов. Этот «новый человек» — так называли в Риме государственного деятеля, не имевшего знатных предков — получил должность цензора еще сравнительно молодым, в 220 году, и его деятельность в этом качестве оставила по себе заметный след. Моммсен считает, что именно он вместе со своим коллегой, патрицием Л. Эмилием Папом, провел реформу избирательных комиций, в результате которой несколько возросло политическое влияние римских граждан «второго класса» и соответственно снизилось влияние класса «богатых». В историю имя Фламиния вошло благодаря сразу двум крупным «проектам», не равноценным по важности, но одинаково популярным. Во-первых, в южной части Марсова поля он построил знаменитый «цирк», служивший местом народных собраний, а во-вторых, проложил не менее знаменитую Фламиниеву дорогу, ведущую через Апеннины от Рима до Римини. Эта дорога, связавшая город с северной частью Адриатического побережья, имела огромное стратегическое значение. Таков в общих чертах далеко не однозначный образ выдающейся личности, которую судьба определила Ганнибалу в противники.

58

Полибий резко осуждает Фламиния по следующим причинам: во-первых, именно его политике Рим был обязан ненавистью галлов, которые в роковой момент и переметнулись к Ганнибалу. Во-вторых, благодаря своему тщеславию и легкомыслию он погубил римскую армию у Тразименского озера.

В античные времена зимой, как правило, не воевали, если, разумеется, к этому не вынуждали особые обстоятельства, например, те, что подтолкнули Ганнибала к активным действиям в конце декабря 218 года. Короткий световой день, плохая погода, трудности со снабжением людей продовольствием, а животных фуражом не очень-то способствовали проведению боевых операций. Однако, если верить Титу Ливию, то окажется, что Ганнибалу после победы при Требии прямо-таки не сиделось на месте. Согласно римскому историку, Ганнибал то бьется при Плаценции, где его ранили (XXI, 57, 8), то, буквально через несколько дней, нападает на селение Виктумулы, между прочим, отстоящее от Плаценции на 140 километров. Потом, чуть-чуть отдохнув, — правда, Тит Ливий умалчивает, где именно, — Ганнибал якобы собирается вести свое войско в Этрурию, однако страшная буря в горах, описанная историком в апокалиптических тонах (XXI, 58), заставляет его оставить попытку преодолеть Апеннины и вернуться к Плаценции. Здесь он якобы навязывает Семпронию, успевшему вернуться из Рима, еще один бой (XXI, 59, 1–9). После всего этого он наконец удаляется в земли лигуров (XXI, 59, 10). Обратим внимание, что эти передвижения, измеряемые в сотнях километров и происходившие в разгар зимы, умещаются у римского историка в считанные недели, максимум в три месяца. Выглядит такая «беготня» совершенно неправдоподобно, и мы не можем принять ее на веру только на том основании, что и Корнелий Непот, и Зонара следовали той же ошибочной версии, что и Тит Ливий.

Последуем лучше за Полибием, даже если порой придется читать между строк. Можно считать точно установленным, что, одержав победу на Требии, Ганнибал переправился с армией на правый берег реки и занял там удобный и хорошо защищенный лагерь, воздвигнутый Сципионом для римских солдат (III, 75, 2). Чуть позже он двинулся по направлению к Болонье, где жили его союзники-бойи и где он мог чувствовать себя в безопасности. Безопасности относительной, насколько можно судить из анекдота, сдержанно передаваемого Титом Ливием (XXII, 1, 3) и чуть более сочувственно Полибием (III, 78, 1–4). Историки обычно отмахиваются от этого анекдота, считая его несовместимым с достоинством карфагенского полководца и выдуманным теми, кто всячески раздувал миф о пресловутом «пунийском вероломстве». О чем же идет речь? О том, что Ганнибал, опасаясь покушений, якобы прибегнул к «чисто финикийской уловке» (у Полибия — «phoinikikon stratagema»): приказал изготовить для себя целый набор париков, воспроизводящих разнообразные прически — от юношеских до старческих, и носил их по очереди, подбирая в каждом случае соответствующий возрасту «прически» костюм. Эти переодевания делали его неузнаваемым даже для близких людей, гласит анекдот. Вполне возможно, что перед нами одна из тех «историй, что передают друг другу в лавке брадобрея» и которыми Полибий обычно пренебрегал, оставляя их другим рассказчикам [59] . Но нельзя отрицать, что она служит наглядной иллюстрацией того, что взаимоотношения карфагенского полководца с его свежеиспеченными галльскими союзниками успели эволюционировать от горячей симпатии к недоверчивой подозрительности.

59

Обсуждая этот «анекдот», нельзя забывать, что Полибий лично беседовал с людьми из армии Ганнибала.

Само собой разумеется, Полибий особо подчеркивает пресловутое галльское непостоянство — еще одно клише. На самом деле, галлы предъявляли Ганнибалу две серьезные претензии. Во-первых, в ходе битвы при Требии они убедились, что главнокомандующий, оберегая жизни африканцев и даже иберов, предпочитал жертвовать галльскими солдатами, заставляя их занимать наиболее уязвимые тактические позиции. Нет никаких сомнений, что самую большую цену за победу над римским войском пришлось уплатить именно галлам. Во-вторых, они злились, что военные операции по-прежнему велись на их территории, не принося им никакой выгоды, тогда как они жаждали скорее проникнуть на земли римских союзников — в Этрурию и Умбрию, а оттуда двинуться непосредственно в римские владения и попытаться повторить успех своих далеких предков, в начале IV века до н. э. разбивших римлян в битве на реке Аллии, а там, как знать, может быть, занять и сам Рим! Ганнибал понимал их нетерпение, как понимал и то, что оно требует ответных мер с его стороны. Однако пока его занимали другие заботы: он стремился в первую очередь быть услышанным народами, связавшими себя с Римом союзническими отношениями.

Солдат, захваченных в плен при Тицине и особенно при Требии, в карфагенском лагере разделили на две группы. С первой, которую составили римские граждане, обращались очень сурово и держали едва ли не впроголодь, зато вторая, в которую вошли представители союзных Риму народностей, пользовалась, как утверждает Полибий (III, 77, 4), всякого рода послаблениями. Вскоре Ганнибал приказал собрать этих пленников вместе и выступил перед ними с речью, смысл которой сводился к следующему. Мы воюем не с вами, а с Римом, говорил им пунийский главнокомандующий, и мы пришли на италийскую землю с одной целью — освободить вас от римского господства и вернуть вам земли, захваченные Римом. Затем, подтверждая свои слова делом, он без всякого выкупа отпустил этих пленников на свободу. Ближайшим результатом этой акции стала, как мы уже видели, добровольная сдача Кластидия, которому отныне принадлежала роль гаранта политической линии, проводимой Ганнибалом в Италии.

Между Эмилией и Тосканой (весна 217 года)

Еще до того как консулы 217 года приступили к исполнению своих обязанностей, в Риме предприняли ряд мер, отражающих растущее чувство тревоги. Тит Ливий (XXI, 62, 1) рассказывает, что в ту зиму не только в Риме и во всем Лации, но и в Этрурии, и в Пицене наблюдались многочисленные чудеса, и хотя он сообщает о них с изрядной долей здорового скептицизма, само существование подобных слухов свидетельствует об атмосфере страха. Мобилизационные усилия, предпринятые для противостояния угрозе, можно смело назвать беспрецедентными. Было сформировано 11 легионов, объединивших в общей сложности больше ста тысяч человек. Разумеется, это не означало, что вся эта мощная сила немедленно двинется громить Ганнибала. Два легиона отправились в Сицилию, один — в Сардинию, еще два, именуемых «городскими», предназначались для возможной обороны Рима. Два легиона, как мы помним, находились в Испании. Остальные четыре легиона, успевшие под командованием консулов в декабре 218 года столкнуться с пунийской армией и понести огромные потери, нуждались в срочном пополнении рядов. Столь масштабная мобилизация стоила недешево, что подтверждается данными о стремительной девальвации денежной единицы, отмеченной в годы Второй Пунической войны. Асс, в 225 году весивший полфунта, в 217 году весил уже треть фунта. Снижая вес бронзовой монеты, которая служила платежным средством при расчетах с армией, государство стремилось уменьшить свои расходы. Как справедливо отмечалось в литературе (G. Picard, 1967, р. 171), эта мера не вызвала недовольства мелких земельных собственников, в большинстве отягощенных крупными долгами, потому что формально размер их долгов снизился, хотя реально все тяготы военного бюджета легли все равно на их плечи.

Четыре легиона, призванные на войну с Ганнибалом в декабре 218 года, зимовали в долине По. Два из них, подчинявшиеся Тиберию Семпронию Лонгу, разместились в Плаценции, два других, которыми командовал Сципион, а после его отъезда в качестве проконсула в Испанию, где уже находился его брат Гней, перешедшие под начало претора Г. Атилия, были расквартированы в Кремоне. Это разделение, как сообщает Тит Ливий (XXI, 56, 9), потребовалось, чтобы не отягощать постоем сразу четырех легионов какую-то одну из лишь недавно присоединенных цизальпинских провинций. Эта область считалась надежным оплотом Рима: кельтские племена ценоманов, обитавшие в районе Брешии, не подавали никаких признаков возмущения, а верные Риму венеты, жившие в нижней долине По, обеспечивали оба города продовольствием, переправляя его по реке. Ганнибал, хорошо помнивший опыт Сагунта, на долгие месяцы лишивший его свободы маневра, не собирался тратить время на осаду городов. Впрочем, к концу зимы римские легионы сами снялись с насиженных мест. Г. Атилий повел два своих легиона из Кремоны, сначала вдоль течения реки, а затем по Адриатическому побережью в Римини, где они перешли под командование Сервилия. Что касается двух других легионов, стоявших в Плаценции, то, если верить Титу Ливию (XXI, 59, 10), Семпронию удалось довести их до Луки, что на тосканском побережье, а оттуда до Ареццо, где командование ими принял Фламиний. Это было весьма разумное решение: находясь в Римини, Сервилий контролировал северные подходы к Апеннинам, а Фламиний у себя в Ареццо перекрывал проходы к Этрурии.

Двигаться в направлении современной Романьи Ганнибал не рискнул. Он понимал, что тем самым дал бы возможность Фламинию быстро соединиться с войском Сервилия через верхнюю долину Тибра. Мы не вполне уверены в точности избранного им маршрута. Полибий (III, 78, 6) утверждает, что на основе собранной информации он принял решение избегать «больших дорог», слишком протяженных и легко контролируемых римлянами. На самом деле никаких «больших дорог» в те времена в верхней Этрурии еще не существовало. Аврелиева дорога пока тянулась только до Вольтерры, а Кассиева дорога связывала Рим лишь с пограничными районами Умбрии; если бы Ганнибалу вздумалось пойти по одной из них, ему неминуемо пришлось бы миновать такой опасный участок, как тосканская часть Апеннин, а затем пересечь Этрурию, чтобы в конце концов оказаться во Фьезоле, потому что это единственная веха, которую наши источники упоминают на пути его продвижения к югу. По мнению древних авторов, карфагенская армия избрала самый короткий путь, пролегавший через болотистые равнины, превращенные весенним разливом Арна в настоящие топи (Тит Ливий, XXII, 2, 2). Современные историки считают, что из Болоньи Ганнибал двинулся к Апеннинам, пересек их через перевал Коллина, расположенный на небольшой (952 метра) высоте, и вышел к Пистое. Отсюда до самой Флоренции простирались те самые топи, которыми «славится» средняя долина Арна. Полибий и Тит Ливий приблизительно в одних выражениях, только один по-гречески, а второй на латыни, описали этот мучительный переход через болота. Вода стояла так высоко, что нечего было и думать устроить стоянку. Бесконечная колонна пунийской армии, замыкаемая конницей Магона, которого полководец на всякий случай поставил сразу за галльскими отрядами, дабы не искушать тех попыткой дезертирства, пробиралась по этим гиблым местам четыре дня и три ночи. Когда сил шагать вперед уже совсем не оставалось, измученные люди укладывались передохнуть на трупы павших вьючных животных. Главнокомандующий ехал на последнем из оставшихся в живых слоне, но и ему приходилось несладко. Резкие перепады капризной весенней погоды, беспрестанный дождь, болотная сырость и долгие ночи без сна, кажется, сумели-таки подорвать выносливость человека, о котором Тит Ливий писал, что «усталость была не властна над его телом, как уныние над его душой» (XXI, 4, 5). У него началось воспаление глаза, а поскольку ни о каком лечении в этих болотистых местах не могло быть и речи, то Ганнибал в конце концов ослеп на один глаз. Вместе с глазом исчез и тот образ прекрасного юноши, разумного и решительного, который так грел сердце ветеранам, знавшим еще Гамилькара, с той самой поры, когда славный сын своего отца сменил во главе армии Гасдрубала, с честью прослужив под его началом четыре года. Отныне и на долгие века в памяти потомков запечатлелся совсем другой образ — «одноглазого полководца, восседающего на гетульском [60] слоне». Ганнибалу только что исполнилось 30 лет.

60

Гетулы — африканский народ. Гетульский, перен., африканский.

Тразименское озеро (21 июня 217 года)

Из болот Арна Ганнибал выбрался в районе Фьезоле, но весть об этом дошла до Фламиния, расположившегося вместе со своим войском близ Ареццо, слишком поздно. В результате римский консул упустил свой единственный шанс напасть на ослабленную переходом армию карфагенян, подкараулив ее либо при спуске с гор, либо на выходе из болот (В. Diana, 1987). Дав своим людям, измученным перенесенными испытаниями, отдых, Ганнибал, учитывая численное превосходство своего войска, в частности конницы, мог не опасаться внезапного нападения консульских легионов, во всяком случае, до того, как они объединят свои силы. Он не только отлично изучил сложившуюся обстановку, но и успел навести справки о характере Фламиния, человека гордого и слишком падкого до славы, и теперь рассчитывал извлечь из этого свою пользу. Для начала он совершил несколько набегов на богатые земли области Кьянти, расположенные к югу от Фьезоле, разграбив, опустошив и предав огню несколько тамошних селений. Все это проделывалось с таким расчетом, чтобы римский консул мог хорошенько видеть, как со стороны этрусских деревень в небо поднимается дым пожарищ, в которых горят амбары с запасами хлеба. Если кто и сумел бы сохранить при виде этой картины хладнокровие, то только не Фламиний, строивший всю свою карьеру на аграрной политике. Так и случилось. Фламиний снялся с места и пустился вдогонку армии Ганнибала, поджидая удобного момента для нападения. Когда карфагеняне вступили в долину Кьянти, делая вид, что направляются в сторону Рима, Фламиний двинулся к Кортоне, однако пунийцы неожиданно свернули на восток, к Перузии, обойдя гористую Кортону слева. И вот однажды июньским вечером Фламиний своими глазами увидел, как вражеская армия устремилась к узкому ущелью, лежащему к востоку от Боргетто между северным берегом Тразименского озера и предгорьями Гуаландро.

Сразу за ущельем Боргетто взору открывается небольшая прибрежная равнина Туоро, лежащая на глубине двух-трех километров. На востоке, немного не доходя до Пассиньяно, ее перекрывают хребты Монтиджетго. В наши дни уровень воды в Тразименском озере сильно понизился, тогда как в древности между прибрежными холмами и озером оставался только узкий проход, примерно той же ширины, что и ущелье Боргетто, тянувшийся до селения Торичелла, откуда дорога сворачивала к юго-востоку и шла дальше, к Перузию. Здесь-то и соорудил Ганнибал свою «мышеловку», которую мы попытаемся реконструировать, руководствуясь согласованными, но, к сожалению, слишком краткими указаниями Полибия (III, 83) и Тита Ливия (XXII, 4).