Ганнибал

Выход из сложного положения нашёлся благодаря политическому чутью местного правителя Пакувия Калавия. Имя этого человека выдает его самнитское происхождение, а вся его личность может служить ярким примером тесной связи, существовавшей между кампанской аристократией и римской знатью. Дело в том, что Пакувий Калавий приходился зятем Ап. Клавдию Пульхру и тестем М. Лавинию Салинатору, консулу 219 года. По хронологическим данным, приводимым Титом Ливием, не доверять которому в данном случае у нас нет никаких оснований, должность главного магистрата Капуи — meddix tuticus — Пакувий занимал в год Тразименского сражения. Предчувствуя, что зреет народное возмущение, он исхитрился протащить на выборах в сенат угодных себе людей, одновременно сумев убедить широкие массы городского населения (Тит Ливий, XXIII, 3), что никто лучше них не сможет защитить общие интересы. Гарантией общественного согласия стал, таким образом, его личный авторитет. После ему оставалось только наблюдать за дальнейшим ходом событий, то есть за постепенным распространением власти Ганнибала на области Южной Италии с тем, чтобы в нужный момент сделать правильный выбор. После битвы при Каннах антиримские настроения заметно усилились. Однако, прежде чем принять окончательное решение и под давлением влиятельных семейств, наиболее тесно связанных с Римом, решили отправить к последнему оставшемуся в живых консулу делегацию. Тит Ливий, откровенно не любивший Варрона, уверяет, что тот выступил перед посланцами Капуи с речью, проникнутой пораженческим духом, тем самым буквально толкая их в объятия Ганнибала (XXIII, 5, 4-14). Якобы консул без обиняков заявил капуанцам, что при том плачевном состоянии, в котором находится римская армия, им следует рассчитывать исключительно на собственные силы, дабы не попасться в руки свирепым нумидийским и мавританским варварам, руководимым безжалостным и беспощадным извергом. Разве не он отдал своим солдатам приказ мостить гать через реку трупами убитых? (Это же обвинение позднее всплывет в рассказе Флора; I, 22; II, 6.) Разве не он приучил их питаться человеческим мясом? (На самом деле о такой вероятности в случае крайней нужды вскользь заметил Ганнибалу один из его подчиненных командиров, Мономах, обсуждая проблему снабжения армии, перед тем как покинуть Испанию; Полибий, IX, 24, 7.) Как видим, Тит Ливий остался верен своему убеждению в бесчеловечной жестокости Ганнибала, которую считал одной из главных черт его морального облика. Тем не менее примечательно, что «очернение» карфагенского полководца историк «доверил» персонажу, которого сам всей душой презирал [79] .

79

О том, что Ганнибал питался человеческим мясом, в Италии ходили упорные слухи. Даже Полибий не мог об этом умолчать. Он пишет, что пунийский вождь хотел приучиться на всякий случай есть человечину, ибо это могло ему пригодиться в трудном походе. Скорее всего, речь шла о каком-то религиозном обряде и торжественной клятве, скрепленной по карфагенскому или иберийскому обычаю вкушением человеческой крови и плоти. Полибий, по своему обыкновению, дает этому рационалистическое толкование.

Так или иначе, но из всей речи Варрона посланцы Капуи уяснили одно: Рим признался в своей беспомощности. Те же самые люди, которые слушали консула, от него направились прямо к Ганнибалу и заключили с ним соглашение, гласившее: Капуя будет продолжать жить по своим законам, ее граждане не будут нести никаких воинских повинностей, а кроме того, представители города лично отберут из числа римских военнопленных 300 человек, чтобы обменять их затем на сыновей капуанцев, служащих в Сицилии. В подтверждение серьезности своих намерений Ганнибал направил в Капую гарнизон для охраны города, а вскоре с остальным войском вступил в него и сам. Горожане за редким исключением встретили его появление благосклонно. Так, история сохранила для нас имя некоего Деция Магия, посмевшего протестовать и изгнанного за пределы города, а также родного сына инициатора сделки Калавия. Этот юноша вознамерился убить Ганнибала под крышей родительского дома, однако отец сумел вырвать у него из рук оружие [80] . Между отцом и сыном разыгралась драматическая сцена, которую Тит Ливий не отказал себе в удовольствии описать (XXIII, 8–9), а Силий Италик выстроил на ее основе целый захватывающий спектакль (XI, 303–368). Ганнибал выступил перед капуанским сенатом, пообещав, что вскоре город станет «столицей всей Италии». И пусть в его словах крылось преувеличение, льстившее самолюбию горожан, цель карфагенян вполне очевидна: они надеялись вытеснить Рим за северные пределы Кампании, фактически установив над югом Италии (а вместе с ним и над Сицилией) свой протекторат.

80

Он был сыном римлянки, а потому ненавидел Ганнибала.

Два года стремительной войны, в течение которых римлянам приходилось, едва переводя дух, по пятам следовать за Ганнибалом, подходили к концу. В положении обеих противоборствующих сторон наметилась тенденция к стабилизации. Изучение военных операций, проводившихся после осени 216 года, показывает, что римская линия обороны обозначилась к этому времени по течению Вультурна, отделяющего область Фалерна от собственно капуанской территории. «Затвором» служил город Казилин, раскинувшийся по обоим берегам реки, а в наши дни поглощенный разросшейся Капуей. Именно здесь разбил лагерь и разместил свой штаб претор М. Клавдий Марцелл, консул 222 года и победитель инсубров. Ему, исполнявшему тогда обязанности командующего флотом, стоявшим на рейде в Остии, сенат поручил собрать остатки разбитой армии Варрона и принять на себя командование. Одновременно из Рима в направлении Кампании вышел диктатор М. Юний Пера, возглавивший 25-тысячную армию, в которую для увеличения ее численности впервые в истории Рима включили уголовных преступников (Тит Ливий, XXIII, 14, 3).

Оставив в Капуе гарнизон, Ганнибал вновь выступил в поход, захватил город Нуцерию, расположенный на юге Кампании [81] , а затем встал лагерем близ Нолы. На помощь городу поспешил Марцелл, и Ганнибалу пришлось уйти. Тогда он направился к Казилину [82] , завладел по пути Ацеррами [83] , которые сжег и разорил. Карфагенский полководец стремился опередить двигавшуюся из Рима армию М. Юния Перы, о приближении которой он знал. Небольшой, но отважный гарнизон пренестинцев, оборонявший ту часть города, что занимала правый берег Вультурна, оказал Ганнибалу отчаянное сопротивление, однако в конце концов сдался. К концу зимы пунийцы завладели городом и разместили в нем собственный гарнизон.

81

Этот маленький городок, согласно Ливию, взяли измором. В конце концов жители открыли ворота, но город все равно разграбили и сожгли. Аппиан же пишет: «Заключив договор… с Нуцерией и поклявшись отпустить жителей с двумя одеждами, они (карфагеняне. — Т. Б.) заперли сенаторов в баню и подожгли ее, а уходящий народ закололи копьями» (Арр. Lib., 63; Liv., ХХШ, 15). То же у Диодора (Fr., 30).

82

Казилин — маленький городок с небольшим гарнизоном. Ганнибал осадил его. Предложение о мире они даже не стали слушать. Взять город Ганнибал оказался не в силах и ушел на зимние квартиры в Капую. Тем временем блокада города продолжалась. В Казилине свирепствовал голод, римляне пытались посылать им зерно по реке, но пунийцы его перехватывали. В конце концов жители открыли ворота и все покинули город (Liv., XXIII, 17).

83

Жители Ацерр, быть может, напуганные судьбой других италийских городов, категорически отказались от переговоров, а ночью бежали.

Между тем основная часть армии Ганнибала обосновалась на зимних квартирах в Капуе. Впервые за три года карфагенские солдаты спали не на голой земле, а в кроватях, и традиция утверждает, что им было с кем разделить ложе. Ставший знаменитым отрывок из Тита Ливия (XXIII, 18, 10–15) в немалой степени способствовал тому, что во многих умах утвердилась идея, согласно которой пунийская армия погубила в пресловутых капуанских «наслаждениях» не только душу, но и тело. По мнению падуанского историка, нескольких недель, занятых посещением бань, возлияниями и обществом женщин — именно этими тремя критериями определялась в античности классическая «сладкая жизнь», — оказалось достаточно, чтобы мощное орудие войны, выкованное Ганнибалом, пришло в полную негодность. Известна приводимая Титом Ливием знаменитая фраза Марцелла, которую вслед за ним повторили и другие (Тит Ливий, XXIII 45, 4; Флор, I, 22, 21): «Капуя стала для Ганнибала его Каннами». Но если согласиться с этим утверждением, то совершенно невозможно понять, как же с таким «негодным орудием» Ганнибал еще больше десяти лет удерживал в своих руках Южную Италию, противостоя превосходящим силам Рима? На самом деле приписываемое Марцеллу высказывание скорее всего преследовало цель «психологического воздействия». Надо было во что бы то ни стало внушить римским воинам, что карфагенские солдаты, вкусив в Капуе от всех удовольствий жизни и поддавшись столь понятным человеческим слабостям, утратили волю к победе.

Великие надежды 215 года

Арена столкновения, как известно, не ограничивалась рамками Италии. Не менее важной ставкой в начавшейся игре с самого ее начала стала и Испания, куда, как мы помним, отправились воевать против Гасдрубала Публий и Гней Сципионы. Их борьба шла с переменным успехом вплоть до 210 года, когда здесь появился будущий Публий Африканский, сумевший, как мы вскоре убедимся, резко переломить ход событий. Пока же наступление 215 года знаменовало собой разрастание конфликта вширь. Одна за другой в войну вступили Сардиния и Сицилия. Дополнительный штрих в развитие процесса противостояния внесло заключенное весной 215 года соглашение между Ганнибалом и царем Македонии Филиппом V. В целом этот год, прошедший для пунийской армии под знаком больших надежд, но не лишенный и неудач, открывал собой новую страницу в истории войны. Карфагеняне вступали в полосу неуверенности и сомнений, когда цели все еще казались достижимыми, но когда само время начало работать против них.

В конце 216 года в Риме состоялись выборы консулов на следующий год. На сей раз были выбраны Тиберий Семпроний Гракх и патриций Л. Постумий Альбин. Последний, однако, так и не успел приступить к исполнению своих обязанностей, потому что в конце зимы погиб во время сражения с бойями близ Модены. Как мы видим, галльские союзники Ганнибала успешно пользовались тем, что карфагеняне отвлекли основные силы римлян на юге Италии. В результате Риму пришлось уйти из недавно основанных колоний в Плаценции и Кремоне, а кроме того, назначить выборы нового консула взамен погибшего Постумия Альбина. Все взоры обратились к Клавдию Марцеллу, прославившемуся за несколько месяцев до этого успехом, достигнутым в Ноле. Действительно, он был избран единогласно, однако вступить в должность так и не смог из-за неожиданного осложнения — в тот момент, когда он заступал на свой высокий пост, якобы раздался раскат грома. На самом деле его «провалили» сенаторы, не желавшие видеть консулами двух плебеев одновременно. И Марцеллу пришлось уступить место старику Кв. Фабию Максиму, ставшему консулом уже в третий раз, а самому удовольствоваться должностью проконсула. Фабий принял командование войском у диктатора М. Юния Перы, стоявшего в Теане, а Марцелл отправился в Свессулу, где квартировало войско, оборонявшее Нолу. Таким образом, Кампания оказалась надежно заперта и с севера, и с юга.

Ганнибал, расположившийся на горе Тифата (ныне Монте Верджине, к северу от Авеллино) и контролировавший отсюда Капую и прилегающие к ней районы, одного из своих помощников — Гимилькона — отправил в Бруттий (современная Калабрия) с заданием довести до конца покорение этой области. Для облегчения связей с Карфагеном через море и планируемого проникновения в Сицилию ему необходимо было чувствовать себя в Брутгии свободно. На овладение Петелией у Гимилькона ушло несколько месяцев [84] , зато затем он достаточно быстро захватил Консенцию (ныне Козенца). Вслед за ней сдались греческий город Кротон, осажденный союзным пунийцам войском бруттиев, а также порт Локры. Как сообщает Тит Ливий (XXIII, 30, 9), до конца сохранил верность Риму только Регий (ныне Реджо-ди-Калабрия). Своевременность действий пунийской армии на побережье Бруттия, обеспечивших ей выход к морю, очень скоро проявилась со всей очевидностью.

84

Осада Петелии знаменита в античности. Город взяли измором, как и Нуцерию. «Съеден был весь хлеб, все животные… под конец питались травой, кореньями, корой, листьями, ели кожу» (Liv., XXIII, 30). Держалась она 11 месяцев (Polyb., VII, 1, 2). Рассказывали, что последнюю крысу продали за мешочек денег. Купивший ее выжил, продавший умер. В живых, согласно Аппиану, осталось 800 человек (Напп., 29). Осада Ацерр, Петелии, Нуцерии и Казилина подтверждает мысль автора о том, что Ганнибал не умел брать города.

К концу III века Рим только начал утверждаться на восточных окраинах Италии. Походы против иллирийцев, сопровождавшиеся установлением своего рода протектората над всей прибрежной полосой Адриатического моря, островами Исса и Коркира, расположенными ближе к Далматии, эпирскими городами Эпидамн и Аполлония (ныне территория Албании), состоялись не раньше 229 года. В 219 году один из царей, чьи владения подпали под римское влияние, Деметрий Фаросский, задумал свергнуть римское владычество, и Риму пришлось послать на борьбу с ним обоих консулов — Эмилия Павла и М. Ливия Салинатора. Деметрий бежал в Македонию, где его принял молодой царь Филипп V. Весть о разгроме римской армии в битве при Тразименском озере застала их в Немее, что в Арголиде (Полибий, V, 101, 6–7). Спешно завершив войну, которую он вел с этолийцами, заключением Навпактского мира, Филипп попытался повторить затею Пирра, надеясь воспользоваться ослаблением Рима и по меньшей мере захватить Иллирию. После Канн он уже твердо решил вступить в союз с Ганнибалом. Весной или в начале лета 215 года на побережье Бруттия, близ мыса Лациний, высадилось македонское посольство, возглавляемое Ксенофаном. Не без приключений гонцы Филиппа добрались до Кампании, а на обратном пути и вовсе попали в плен, однако заключить соглашение с Ганнибалом все-таки успели.

Полибий (VII, 9), проявлявший гораздо больше интереса к текстам договоров и прочим документам дипломатического характера, чем Тит Ливий, воспроизвел один из них, очевидно, найденный в римских архивах. Скорее всего, добыл этот документ претор М. Валерий Флакк, командовавший римским флотом, патрулировавшим побережье Калабрии. При внимательном изучении текста ученые обнаружили, что помимо непривычных для Полибия греческих оборотов в нем встречаются формулировки, гораздо более характерные для финикийских дипломатов, чем для классических греков. Следовательно, можно с большой долей вероятности допустить, что Полибий переписал пунийскую часть подлинного договора между Ганнибалом и Филиппом. Документ действительно чрезвычайно интересен, и неудивительно, что специалисты уделили ему повышенное внимание (Е. J. Bickerman, 1944 et 1952; А. Н. Chroust, 1974). Традиционную клятву, освящающую договор, приносит от лица главнокомандующего лично Ганнибал, однако в тексте фигурируют также имена карфагенских сенаторов («геронтов»), в том числе неких Магона, Миркана и Бармокара, предположительно, членов Совета Ста Четырех (А. Н. Chroust, 1974, р. 284). Впрочем, не исключено, что эти люди представляли одну из «комиссий» или «советов узкого состава», наделенных правом исполнительной власти, которые существовали в Карфагене (М. Sznycer, 1978, pp. 579–580; М. Н. Fantar, 1993, I, pp. 242–246). Как бы там ни было и какие бы функции ни исполняли эти правительственные чиновники при Ганнибале — входили ли они в состав его штаба постоянно или прибыли из Карфагена специально для ведения переговоров с Филиппом, — это не меняет существа дела и решительно опровергает миф о том, что Ганнибал вел войну с Римом на свой страх и риск. Тем более что, произнося клятву, скрепляющую договор, он перечислил божеств не своего фамильного, а официального карфагенского пантеона (S. Lancel, 1992, pp. 228–229). Вопреки тому, что утверждает Тит Ливий (XXIII, 33, 11) в своем не слишком убедительно написанном заключении, текст договора, дошедший до нас благодаря Полибию, ясно свидетельствует о том, что цели, которые преследовал Ганнибал, воюя с Римом (даже с учетом того, что в договоре они сознательно затуманены в том, что касается выгод карфагенской стороны в случае победы), подразумевали его сохранение в качестве независимого государства, следовательно, исключали возможность его уничтожения. Единственная конкретная территориальная привязка, фигурирующая в документе, вообще не имела отношения к Италии. Речь идет о пункте, в котором Филипп получил гарантию того, что при окончательном урегулировании территориальных вопросов Рим откажется в его пользу от иллирийского побережья — предмета вожделений как самого Филиппа, так и Деметрия Фаросского (Полибий, VII, 9, 13–14). Этой же статьей предусматривалось, что Карфаген не «пустит» царя Македонии на италийские земли. Что касается конкретной военной помощи, то вопреки выводам, к которым приходит Тит Ливий (XXIII, 33, 10, 12), этот вопрос так и не получил сколько-нибудь четких определений. И действительно, разве Филипп помог Карфагену в 202 году, когда разыгралась решающая битва при Заме? Тит Ливий, правда, утверждает, что помог (XXX, 26, 3; 33, 5), однако Полибий не упоминает об этом ни словом, и историки больше доверяют его молчанию, чем уверениям Тита Ливия [85] .

85

Договор между Филиппом и Ганнибалом был прежде всего договором о взаимопомощи. Но македонский царь свои обязательства не выполнил, так как Рим поддержал враждебных ему этолян в Греции. Это и была Первая Македонская война, которая велась на территории Эллады (215–204 гг. до н. э.).

И в Сицилии судьба, казалось, благоволила Ганнибалу. Под сильнейшим впечатлением разгрома, пережитого римлянами при Каннах, Гелон, старший сын царя Гиерона, судя по всему, уже готов был отказаться от альянса с Римом, поддерживаемого его отцом на протяжении полувека, когда он вдруг внезапно и при невыясненных обстоятельствах скончался. Вскоре умер и старый царь, которому исполнилось 90 лет, завещав престол внуку Гиерониму, тогда 15-летнему подростку. Под давлением своего окружения Гиероним отправил к Ганнибалу послов, которые удостоились самого радушного и почтительного приема. Обратно в Сицилию послы отправились уже в сопровождении одного из молодых командиров карфагенской армии, которого, как и главнокомандующего, звали Ганнибалом, а также двух карфагенян родом из Сиракуз — Гиппократа и Эпикида. Стороны составили проект договора, который Гиероним отослал с гонцами в Карфаген, чтобы официально ратифицировать. Первоначально он требовал для себя — в случае победы над Римом — восточную половину Сицилии до реки Гимеры (ныне Сальсо), берущей начало в «центральном массиве» острова, на высокогорье Генна, который Цицерон впоследствии назовет «пупом Сицилии». Но затем, наслушавшись льстивых речей царедворцев, без конца превозносивших древность его происхождения, — он с материнской стороны приходился внуком Пирру, — Гиероним решил, что ему следует получить во владение весь остров целиком (Тит Ливий, XXIV, 6, 7; Полибий, VII, 4, 1–2). Карфагеняне не стали с ним спорить, разумно рассудив, что главное — оторвать Сицилию от Рима. Но юному безумцу не сиделось на месте. Стремясь как можно скорее начать воевать с Римом, он отправился в Леонтины, где в результате заговора был убит. В наступившей сумятице Сиракузам, казалось, оставалось одно — поддерживать союз с пунийцами (P. Marchetti, 1972, pp. 6-11).