Ганнибал

Но вот в Сардинии надеждам Ганнибала довольно скоро наступил конец. От правителя острова Гампсихора, человека пунийского происхождения, в Карфаген весной 215 года прибыло тайное посольство — результат трудов карфагенского сенатора Ганнона, жившего в Сардинии (Тит Ливий, XXIII 32, 10; 41, 1–2). Как сообщили послы, население острова, задавленное налогами и натуральной данью, было готово подняться против римского владычества, которое оно терпело с 238 года. Отличным поводом для начала восстания казалось назначение в Сардинию нового претора, мало знакомого с местной обстановкой. Однако, строя эти планы, никто из договаривавшихся еще не знал, что вместо тяжело заболевшего Кв. Муция Сцеволы назначение на остров получит Т. Манлий Торкват, опытный полководец, 20 лет назад лично принимавший участие в покорении Сардинии, к тому же человек жестких принципов: это именно он выступил в сенате против выкупа военнопленных после Каннской битвы. Карфаген отправил к берегам Сардинии экспедиционный корпус под командованием Гасдрубала Лысого, но возле Балеарских островов корабли попали в шторм и не смогли вовремя добраться до места назначения. Первое же сражение, в котором жители острова попытались одолеть римлян без помощи Карфагена, закончилось для них поражением. Когда Гасдрубал наконец добрался до Сардинии, он соединился с войском Гампсихора, стоявшим близ Карал (ныне Кальяри), неподалеку от лагеря Манлия. Разыгралась еще одна битва, но и она обернулась для карфагенян и сардинцев сокрушительной неудачей. Спасаясь от преследования, остатки разбитого войска укрылись на западном побережье острова, в местечке Корн (ныне Санта-Катерина-ди- Питтинури), но Манлий настиг их и здесь. Ему удалось также захватить в плен Гасдрубала и Ганнона. После этого Т. Манлий Торкват мог возвращаться в Рим и доложить сенату, что порядок в Сардинии, уже покоренной им в 235 году, он снова навел.

Между Капуей и Тарентом (осень 215 года-осень 214 года)

К концу лета 215 года Ганнибал предпринял еще одну попытку завладеть Нолой. Пополнением в виде воинов и слонов, незадолго до того доставленных Бомилькаром к побережью Бруттия, командовал Ганнон. Однако все старания карфагенского полководца склонить на свою сторону местную знать оказались тщетными, а Марцелл так яростно защищал город, что Ганнибалу пришлось отказаться от своего намерения (Тит Ливий, XXIII, 43–46). Ганнон со своим войском вернулся в Бруттий, а Ганнибал отправился устраиваться на зимние квартиры в Апулию, в местечко, расположенное чуть в стороне от Арп, близ Фоджии, на полуострове Гарган: ему явно нравились эти края, и мы увидим, что в дальнейшем он будет возвращаться сюда не раз.

В Риме, на Марсовом поле, прошли выборы консулов на 214 год, больше похожие на театральное представление. На правах старшего из двух слагающих свои полномочия консулов председательствовал на них Кв. Фабий Максим.

Согласно обычаю, который человеку наших дней, особенно тому, кто успел «подзабыть» цензовый характер римских властных учреждений, отражавших сущность всего римского общества, построенного на строгом разграничении отдельных классов, кажется довольно странным: первыми к избирательным урнам приглашались представители «первого класса», то есть центурия всадников и наиболее зажиточных из пеших воинов. Если им удавалось заранее сговориться между собой, можно было считать результат выборов предопределенным еще до того, как к урнам придут остальные центурии. Еще больше способна удивить нашего современника следующая особенность римских выборов: жеребьевкой избиралась одна из центурий, которая участвовала в «предварительном» голосовании, причем ее выбор считался предзнаменованием, а к предзнаменованиям в Древнем Риме относились с большой серьезностью. В тот декабрьский день 215 года волей жребия право на «предварительное» голосование получила центурия «юниоров», то есть подлежащих мобилизации граждан в возрасте до 46 лет, одной из сельских «триб» (в данном случае одного из округов), а именно расположенной к востоку от Рима сельской области Аниен (Тит Ливий, XXIV, 7, 12). «Юниоры» назвали своих кандидатов на пост консула — Т. Отацилия Красса и М. Эмилия Регилла.

И тут неожиданно для многих взял слово Фабий, недовольный «предварительным» выбором голосовавших. Кандидатуру Эмилия Регула он отмел с легкостью, напомнив присутствующим, что тот носит сан фламина [86] Квирина, а потому не сможет надолго отлучаться из Рима без ущерба для исполнения религиозной службы. Зато Титу Отацилию досталось от старого Фабия по полной программе, хоть тот и приходился ему племянником со стороны жены. Подобная ноша, заявил Фабий, слишком тяжела для человека, который, будучи претором в 217 году и возглавляя римский флот, не сумел обеспечить безопасность италийских побережий. Но главный смысл речи Фабия, судя по всему, весьма сочувственно воспринятой Титом Ливием, в том, что касалось организации руководства армией, сводился к открытой критике системы, благодаря которой римляне постоянно оказывались в крайне невыгодном по отношению к врагу положении. Действительно, Ганнибал мог строить свою стратегию на долгие годы вперед, зная, что его никто не сместит, тогда как римские главнокомандующие едва успевали завершить подготовку той или иной кампании, как им приходилось уступать свое место следующему консулу. Все прекрасно поняли, что хотел сказать своей речью Кв. Фабий Максим. Фактически он в четвертый раз — не считая диктатуры 217 года — предлагал свою кандидатуру на службу Республике. И «юниоры» из Аниена, призванные на повторный тур голосования, сделали то, чего от них и ждали. Вторым консулом — в третий раз в своей карьере — был избран М. Клавдий Марцелл.

86

Фламин — жрец.

Начало политических и экономических преобразований в Риме

У нас не должно возникать никаких заблуждений относительно подоплеки этого голосования. За выборщиками из Аниена совершенно явно стоял сенат, точнее, преобладавшая тогда в сенате партия «аграриев-консерваторов», которую возглавляли Фабии. (Не случайно родной сын «Медлителя» стал одним из консулов в следующем, 213 году.) К этой партии примыкали также и многие выдающиеся представители сословия плебеев, например М. Клавдий Марцелл или Кв. Фульвий Флакк, городской претор 214 года, избранный затем консулом 212 года. Преимущественное возвышение одного клана за счет остальных, рассматриваемое как залог преемственности в руководстве армией в период с 215 по 208 год (дата гибели Марцелла в Апулии),’не обошлось без применения довольно суровых мер, например, высылки в «провинцию» деятелей, принадлежавших к другим группировкам. Благодаря этой политике П. Корнелий Сципион смог оставаться на должности испанского проконсула в течение шести лет подряд, до самой своей кончины в 211 году, и все это время он с помощью брата Гнея выстраивал стратегию своих действий с последовательностью, обеспечившей решающие успехи его сына, будущего Публия Африканского, достигнутые в Новом Карфагене в 210 году. Таким образом, выборы 214 года знаменовали собой настоящий переворот, произошедший в традиционном понимании сущности исполнительной власти и военной стратегии.

214 год во многих отношениях стал поворотным в истории Второй Пунической войны. Именно с этим годом связано если и не полное завершение, то во всяком случае широкое начало денежной реформы, демонстрирующей на экономическом уровне те перемены, на которые вынужден был пойти Рим под давлением обстоятельств. Как известно, устойчивость денежной единицы является чрезвычайно чутким барометром, регистрирующим не только экономические трудности, но и политическую слабость государства. Так, осенью 217 года, после разгрома на Тразименском озере, обстановка в Центральной Италии дестабилизировалась, и тогда же была осуществлена беспрецедентная по масштабам эмиссия золотой монеты («золотого статера»), свидетельствовавшая не об устойчивости римской экономики, а напротив, об утрате доверия к ней со стороны латинов-союзников и о снижении ее покупательной способности на внутреннем рынке. В какой-то степени эмиссия представляла собой последнюю отчаянную попытку поправить пошатнувшиеся позиции древнеримской валюты. Другим, еще более ярким доказательством плачевного состояния римской казны, обусловленного многократно возросшими расходами, с одной стороны, и усложнением добычи драгоценных металлов — с другой, стали стремительная девальвация самой ходовой тогдашней монеты — бронзового асса и поспешно начатое реформирование всей денежной системы.

По всей вероятности, именно в 217 году бронзовый асс, изначально весивший ровно один фунт (в Древнем Риме фунт равнялся 300 с небольшим граммам), обесценился до половины, а вслед за тем и до трети фунта. В 214 году асс весил уже лишь одну шестую долю фунта; нынешним нумизматам эта монета известна под названием «асса-секстанта». Естественно, столь резкое падение денежной единицы требовало серьезного изменения всей денежной системы. Первым шагом на этом пути стал выпуск в обращение новой серебряной монеты, заменившей прежнюю «квадригу», в свою очередь успевшую обесцениться. Около сорока лет назад при раскопках Моргантины (сьерра Орландо, центральная область Сицилии) американские специалисты обнаружили монетный клад, в который входили и динарии. Но святилище Деметры и Коры, в котором хранилась находка, подверглось разрушению солдатами Марцелла в промежутке между 214 и 211 годами, значит, монеты появились на свет не позже этого срока. Отныне серебряному динарию с изображением на аверсе украшенного шлемом профиля богини Ромы суждено было на долгих четыре века стать символом устойчивости и постоянства римской валюты, правда, дважды пережившей девальвацию. Первая, очевидно, имела место вскоре после выпуска динария в обращение, около 209 года, когда асс «похудел» еще ровно вполовину и превратился в «унциальный асс», а за динарий, падавший медленнее, но все-таки падавший, давали не десять, а шестнадцать новых ассов. Поспешные преобразования системы денежного обращения, проводившиеся в эти решающие годы, красноречиво свидетельствуют о сложном положении, в котором оказалась римская казна, вынужденная изыскивать огромные средства на содержание армии. Отсюда и массовая монетная эмиссия. Добавим лишь, что и девальвацию, и денежные реформы следует рассматривать в контексте всего Средиземноморского региона. Современными исследователями доказано, что обесценение асса в шесть раз, послужившее толчком к созданию динария, не осталось чисто римским явлением. Аналогичные меры принимали в те же годы правители Египта, Этрурии и, возможно, Сиракуз (Cl. Nicolet, 1963, pp. 432–436). И нам приходится допустить, что уже тогда фактически существовал некий международный курс стоимости ценных металлов, учитывавший и соотношение стоимости бронзы и серебра. Разумеется, римская денежная единица не могла не испытывать на себе влияния этого курса.

Помимо активной монетаристской политики Римское государство нашло выход из кризисного состояния экономики в применении и других крайних финансовых мер. Обычного налога, который платили граждане, свободные от мобилизации, на возросшие военные расходы явно не хватало, и в начале 215 года сенат вынес решение удвоить размер подати (Тит Ливий, XXIII, 31, 1). Но и этого оказалось мало. Годом раньше, то есть вскоре после Каннского сражения и незадолго до смерти царя Сиракуз старика Гиерона, Риму удалось договориться с ним о денежном и хлебном займе, который принял Тит Отацилий, тогда командовавший сицилийским флотом и носивший звание пропретора [87] (XXIII, 21, 5). Одновременно в Риме, как сообщает Тит Ливий (XXIII, 21, 6), для борьбы с дефицитом денежной массы — penuria argenti — создали нечто вроде государственного банка под управлением триумвирата, назначенного из наиболее знатных людей. В их число, в частности, вошел один представитель рода Эмилиев и один — Атилиев. Завершив летнюю кампанию 215 года в Испании, которая принесла немалый успех, но поглотила огромные средства, Публий и Гней Сципионы обратились к сенату с просьбой о новых субсидиях. При тогдашнем состоянии государственной казны решить эту проблему казалось невозможно, и тогда сенаторы призвали на помощь откупщиков. В обмен на обещание дополнительной «страховой премии» последние согласились предоставить государству долгосрочный кредит (Тит Ливий, XXIII, 48–49). В 214 году затруднения возникли и у Тита Отацилия, который, несмотря на критику Фабия, продолжал оставаться командующим сицилийским флотом. Кораблям его эскадры катастрофически не хватало простых матросов. Сенат издал закон, дающий право консулам облагать наиболее богатых римских граждан особым прогрессивным налогом в пользу морского флота. Каждый сенатор обязался лично содержать в течение года до восьми матросов. Тит Ливий отметил в этой связи (XXIV, 11, 9), что римский флот, впервые оснащаемый за счет частных лиц, стал в чем-то напоминать афинскую морскую «литургию» [88] . Но как и душевая подать — tributum, эти принудительные поборы не могли решить всех проблем. В этом убеждает пример одного из консулов 210 года, М. Валерия Левина, четыре года спустя столкнувшегося с резким возмущением налогоплательщиков и вынужденного бросить клич о помощи гражданам из высших кругов. Первыми на него откликнулись сенаторы, но вскоре за ними последовали и всадники, и даже наиболее зажиточные плебеи, дружно сдавшие в «государственный банк», руководимый триумвирами, золото, драгоценности, серебряные и бронзовые деньги. В обмен им выдавали нечто вроде долгосрочных векселей (Тит Ливий, XXVI, 36). В новейшей истории почти всех народов хорошо известны аналогичные ситуации, когда в минуту национальной опасности граждане, движимые чувством патриотизма, сдавали в пользу государства личные накопления, получая взамен всякого рода «расписки» или «боны», зачастую под более чем сомнительные гарантии. Что касается добровольных вкладчиков 210 года, то третий транш причитавшейся им компенсации вернулся к ним лишь в 200 году — в виде земель, отчужденных в их пользу у государства (Тит Ливий, XXXI, 13, 9).

87

Бывший претор, назначенный по окончании своей претуры наместником в провинцию.

88

Повинность, налагаемая на богатых граждан Афин. Чаще всего — снаряжение триер.

Но вернемся к 214 году. Упомянутые нами чрезвычайные меры и нешуточные жертвы, на которые пошел Рим, неопровержимо свидетельствуют о том, что продолжение войны стоило ему огромных усилий. По решению сената под боевые знамена встали 18 легионов, то есть более ста тысяч человек, не считая союзных войск. Имелся и морской флот в составе ста пятидесяти боевых судов. Остается лишь добавить, что, приводя эти цифры, Тит Ливий (XXIV, 11, 2–5) не включил в них сухопутные и морские военные силы, переброшенные в Испанию! Так, в 211 [89] году, отправляясь в Испанию после смерти своего отца и дяди, Сципион Африканский увозил с собой, по свидетельству Полибия (X, 19, 1), кругленькую сумму в 400 талантов, что равнялось тогда 1 800 000 динариям или двухгодичной сумме жалованья для всего его войска. Современные ученые предполагают, что ежегодное содержание одного легиона обходилось в 250 тысяч динариев (P. Marchetti, 1971). Возможно, читателю будет легче представить себе всю тяжесть финансового бремени, лежавшего тогда на римлянах, если мы напомним ему, что в 214 году за динарий давали десять ассов и за эти деньги можно было на целый день нанять «бригаду» рабочих.

89

Отъезд Сципиона в Испанию датируют 210 г.

Ганнибал, зимовавший в Арпах, в Апулии, через капуанцев узнал о масштабах римской мобилизации и весной 214 года вернулся в свой старый лагерь на горе Тифата, расположенный чуть выше Капуи. Затем он спустился на территорию Кампании, разорив по пути город Кумы и попытавшись, правда, безуспешно, взять штурмом хорошо охраняемые города Путеолы (ныне Поццуоли) и Неаполь. На берегу Авернского озера, где он остановился, чтобы принести жертвы богам, к нему проводили делегацию молодых аристократов из Тарента. Эти юноши, питая к карфагенскому полководцу искреннюю благодарность за то, что он освободил их из плена — одних после Тразименской битвы, других после Канн, — взяли на себя добровольную обязанность вести среди соотечественников «пропаганду» в пользу Карфагена. Ганнибала чрезвычайно привлекла перспектива завладеть Тарентом с помощью этой «пятой колонны», тем более что ни одной удачной операции в Кампании он до сих пор не провел. Он уже потерял надежду взять Нолу, которая под руководством Марцелла стояла насмерть, и даже Казилин, расположенный на реке Вультурн, ему под натиском обеих консульских армий пришлось оставить.

Карфагенское войско двинулось к Таренту, повинуясь приказу главнокомандующего и не бесчинствуя во встречавшихся по пути селениях. Однако, приблизившись к городу, Ганнибал убедился, что никто его здесь не ждет; мало того, М. Валерий Левин, командовавший флотом, сосредоточенным у побережья Бринд, успел подготовить город к обороне. Стояла уже осень, следовало думать, куда отправиться на зиму. Как и годом раньше, Ганнибал вернулся в Апулию — этот край явно пользовался его предпочтением.

На сей раз он остановил свой выбор на городке Салапия, расположенном неподалеку от побережья, примерно посредине между Арпами и Каннами, справедливо рассудив, что ужасные воспоминания о событиях 216 года вряд ли поманят римлян сунуться сюда еще раз. Впоследствии молва, дошедшая и до нас благодаря Плинию Старшему («Естественная история», III, 103), приписала Ганнибалу якобы завязавшуюся здесь связь с местной проституткой, память о которой и три века спустя наполняла обитателей маленького апулийского городка чувством законной гордости. Вероятно, они показывали туристам дом, где протекала эта любовь, длившаяся всего одну зиму! Удивительно в этой истории, пожалуй, лишь то, что она — единственная в своем роде, однако у нас имеется свидетельство Юстина (XXXII, 4, 11), компетентно утверждающего, что Ганнибал никогда не интересовался женщинами и с уважением относился к пленницам, смело опровергая расхожие мифы об «африканских страстях». И хотя со своей законной супругой Имилькой он распрощался давным-давно, еще на гадитанских берегах, в дальнейших «деяниях» Ганнибала мы не найдем даже тени женского силуэта…