Ганс и Грета
Шрифт:
Г. агрономъ Кернеръ былъ, казалось, не такъ увренъ въ пріятности своего положенія. Онъ вертлся нетерпеливо на стул, былъ очень красенъ и казался сконфуженнымъ. Наконецъ ему удалось проговорить:
– Я надеюсь… мам-зель Грета съ нами… то есть со мною… не въ шутку… гм!…
Г. Кернеръ откашлялся въ руку.
– Моя дочь знаетъ, что она обязана повиноваться отцу.
Взглядъ, которымъ онъ сопровождалъ эти слова, не доказывалъ однако его доверія къ прославленному послушанію дочери.
Мужчины обмнялись быстрымъ, многозначительнымъ взглядомъ, когда услышали у двери легкій шорохъ и что- то похожее на сдержанное рыданіе.
Дверь тихо отворилась и Грета медленно вошла въ комнату. Бдная двочка была такъ блдна, взволнована и испугана, что нужно было имть очень дурную
– Многоуважаемый г. Яковъ Кернеръ оказалъ сегодня величайшую честь моему дому, прося руки твоей, дочь моя, Анна – Амалія – Маргарита. Онъ поступилъ благородно и не обратился, подобно столь многимъ легкомысленнымъ и безсовстнымъ молодымъ людямъ, сначала къ двушк, потомъ къ отцу; наоборотъ, онъ обратился прежде къ отцу, а потомъ къ дочери, слдуя изреченію: «что благословеніе матери воздвигаетъ дома дтей, а проклятіе отца низвергаетъ ихъ». И ты тоже, дочь моя, съ благословенiя отца, протянешь руку г. Якову Кернеру, по пятой заповди, повелвающей дтямъ: «чтить родителей, да благо имъ будетъ и да долголтны они будутъ на земли». Подойди же, дитя мое, поближе.
– Я не могу, батюшка, я не могу, – тихо проговорила бдняжка.
– Не можешь? – прогремлъ отецъ, напускное спокойствіе котораго совершенно истощила патетическая рчь. – Не можешь? Безразсудное дитя! Ты должна, говорю я теб, должна, или я теб покажу, что значитъ отцовская власть! Если бы твоя покойная мать это слышала, то она перевернулась бы въ могил!
– Боже мой! Боже мой! – рыдала двушка и ломала въ отчаяніи руки.
– Я знаю, что у тебя на ум! Я не хочу переносить непослушанія единственной дочери и лечь въ могилу съ горестію на сердц! Я не потерплю, чтобы позоръ обрушился на мой честный домъ!
Старикъ, видя себя обманутымъ въ надежд, что всегда сговорчивая Грета скажетъ „да,“ въ последнюю минуту вышелъ изъ себя и чуть было не прибилъ Грету, въ присутетвіи ея будущего жениха.
Г. Кернеръ сделалъ мину, въ которой можно было прочесть боле гнва и злобы, чмь стыда и раскаянія.
Грета все стояла у двери вся въ слезахъ, и была такъ взволнована, что едва могла держаться на ногахъ. Вдругъ дверь отворилась, и служанка Христина закричала:
– Боже мойі Боже мой! Разве вы не знаете: Гансъ убилъ наповалъ блую лошадь булочника и ему самому перерзалъ горло!
Грета вскрикнула, хотла выбжать изъ комнаты, но пошатнулась на порог и упала безъ чувствъ на руки Христины.
Агрономъ Кернеръ все еще не считалъ за нужное ретироваться, пока самъ старикъ, видя, что Грета начала приходить въ себя, не положилъ конца этой сцен, и не услалъ счастливаго жениха, прося его разузнать подробности страшной исторіи и принести ему немедленно извстіе оттуда.
Къ счастію исторія оказалась не такой ужасной, какой она донеслась отъ дому булочника до школы, хотя она все-таки была довольно непріятна для бднаго Ганса.
Гансъ около десятаго часу кончилъ работу въ лсу и наложилъ послдній возъ дровъ; у него было тяжело на сердц, какъ никогда еще не бывало въ жизни. Онъ проводилъ такіе счастливые часы здесь въ лсу, казавшемся теперь, когда вс срубленныя деревья были свезены и почва изрыта колесами телгъ, такимъ пустыннымъ и безобразнымъ! Его работа была не только послдняя въ этомъ году, но послдняя въ этомъ лсу! Хозяинъ это ему объявилъ. Онъ, конечно, не иметъ права вдругъ ни съ того ни съ сего отказать ему отъ мста; но долженъ ли Гансъ связываться съ этимъ сумасбродомъ? Посл глупой исторіи съ Анной, ему нельзя было оставаться въ дом, хотя ему отъ души было жаль Анну и онъ много бы далъ, чтобы вчера, въ темныхъ сняхъ, она не попалась въ его объятія. Но всего хуже было то, что всю эту исторію, Богъ всть какъ, разукрасятъ и перетолкуютъ Грет. Что подумаетъ она о немъ? Броситъ ли она тогда соломенные коврики въ уголъ? Гансъ застоналъ такъ громко, какъ будто послднее полно, которое онъ бросилъ на возъ,
было вдвое тяжеле остальныхъ. Блый оглянулся; если бы кто-нибудь понималъ его, вотъ что можно было бы прочесть въ его черныхъ глазахъ: «Ну, теперь пойдетъ отвратительная дорога подъ гору. Тяжелая телга навалится мн на заднія ноги и вдобавокъ меня еще поколотятъ порядкомъ! Мн очень хочется положить этому конецъ!»Гансъ врно понялъ взглядъ блой лошадки, потому что сказалъ ей: – Будь умникъ, Блый! въ послдній разъ мы работаемъ съ тобою.
Блый мотнулъ головою; но если это было знакомъ согласія, то онъ въ ту же минуту забылъ свои хорошія намренія и сначала не хотлъ идти, потомъ рванулся впередъ, но увязшая въ землю телга не двигалась съ мста; тогда онъ поднялся на дыбы, и, когда сильная рука Ганса крпко дернула его, онъ лягнулъ задними ногами и сломалъ дышло.
– Хорошо начало! подумалъ Гансъ.
Онъ не пугалъ лошади крикомъ и ударами, а только слегка стегнулъ ее сначала. И теперь, когда случилась бда, онъ не вышелъ изъ себя, но потрепавъ дрожащее
животное по ше, сказалъ: Блый, смирно! и началъ исправлять повреждения. Это скоро удалось ему къ его величайшему удовольствію.
Новая попытка свезти повозку съ мста была более успешна. Блый велъ себя на этотъ разъ умнее. Гансъ навалился со всей силой на колесо и, прохавъ изрытую лсную почву, они достигли твердой дороги. Тутъ дло пошло лучше, хотя Блый и выказывалъ по временамъ паническій страхъ, при звуке катящейся за нимъ повозки. Впрочемъ, Гансу удалось успокоить его, когда они достигли мста, гд онъ вчера встртилъ Клауса. Это было самое дурное мсто изо всей дороги, не далеко отъ възда въ деревню. Блый зналъ его отлично и вдругъ пришелъ къ убжденію, что здсь или нигд должны быть приведены въ исполненіе его революціонныя намренія. Вмсто того, чтобы, какъ всякая благонамренная лошадь, присесть на заднія ноги, помогать какъ можно боле тормозу и удерживать на себе тяжесть воза, онъ опять рванулся впередъ и повозка такъ быстро покатилась, что тормозъ затрещалъ. Гансъ, предвидя бду, направилъ повозку въ сторону, и надеялся, что растущіе тамъ еловые кустарники остановятъ ее. Бшеное животное разстроило это предположеніе, бросившись вдругъ въ противоположную сторону. Тормозъ лопнулъ, повозка покатилась и упала въ кустарники, шкворень выскочилъ и Блый, почувствовавъ себя на свобод, понесся во весь опоръ съ горы, таща за собою дышло и Ганса, который все еще держалъ возжи въ рукахъ. Выпусти Гансъ возжи изъ рукъ, онъ былъ бы спасенъ, а Блый прибежалъ бы самъ въ конюшню; но Гансъ не хотелъ этого сделать, во-первыхъ потому, что онъ самъ разгорячился, а во-вторыхъ, можно было побиться объ закладъ, что лошадь споткнется о дышло и сломитъ ссб шею, или, по-крайней мр, ногу: два случая, имющіе для лошади одинаково печальный исходъ. Такъ галопировалъ онъ около лошади; онъ зналъ, что здсь, на крутой дорог, ему не справиться съ ней, но тамъ въ деревн, думалъ онъ: «я проучу тебя.»
Вотъ они достигли первыхъ домовъ въ деревн. Блый сообразилъ, что борьба теперь только начинается и удвоилъ быстроту бга; уже они были у дверей булочника, какъ вдругъ мальчики, выходившіе изъ школы, повернули изъ переулка на улицу, еще прыжокъ, и Блый очутился передъ дтьми. Гансъ бросился къ лошади. Завязалась страшная борьба; человкъ и животное съ грохотомъ ринулись на землю, въ двухъ шагахъ отъ разбжавшихся съ крикомъ мальчиковъ. Гансъ сейчасъ же всталъ опять на ноги, но лошадь все еще лежала. Во время бшенаго бга съ горы, волочившееся за ней дышло изранило ей вс ноги, а теперь она упала головою на острый камень и лежала какъ мертвая. Изъ глубокой раны надъ глазомъ струилась кровь и, смшиваясь съ грязью, окрашивала землю.
Мужчины и женщины вс выбжали изъ домовъ; кругомъ ихъ жались испуганные дти.
– Бдное животное! – раздавалось изъ устъ каждаго; о Ганс никто не подумалъ; вс только попрекали его, что онъ могъ такъ изувчить несчастную лошадь.
– Лучше помогите мн поднять на ноги Благо, – сказалъ Гансъ.
Никто не шевелился, только Анна, которая тоже прибжала туда и принесла ушатъ воды изъ сосдняго колодца, начала обливать водою голову лошади. Она при этомъ все продолжала плакать, но на Ганса не взглянула ни разу.