Гекуба
Шрифт:
"Ури, простите меня!
– кинулся он к обиженно сопящей трубке.
– Тут у меня на глазах только что..." "Теракт?
– воспарил духом Бен-Цвит.
– Что, прямо в нашем городе?" "Да. Теракт. Наглый и безнаказанный. Погибла замечательная женщина... А ваша статья..." "Я еду к вам!! Я соберу свидетельские показания! Его поймали? Его имя известно? Он с территорий или местный араб?" "Их не поймали. И не со-бирались ловить. Это местные. Евреи..." "Что?.." "Ваша статья выйдет завтра. Раису от наших с вами разоблачений мало не покажется. Израиль может спать спокойно. Шалом."
"Подождите!
– взмолился Бен-Цвит.
– Я не успел сказать вам свое мнение о вашей статье о демографической ситуации. Ваш подход совершенно неправильный! Сле-дует взять с арабок обязательство не беременеть после рождения второго ребенка. Иначе... террор палестинской матки... мы просто задохнемся от изобилия арабских младенцев, готовых немедленно стать взрослыми террористами..."
– чудом уловил Евгений момент, когда Бен-Цвит набрал в необъятные легкие воздуху для очередной бесконечной тирады.
– Я не прав. Что дальше?" "Как что дальше? Я хочу, чтобы мой любимый Женя всегда был прав! Чтобы в его замечательных статьях никогда не было таких нелепостей, которые губят его в глазах читателей. А потому, - он набрал воздуху раньше, чем Евгений успел что-то сказать, - а потому давайте мне все, что вы сочините. Страницу за страницей. Я все исправлю раньше, чем это попадет в газету, когда испеченный блин уже невозможно вернуть в состояние теста. Совершенно бесплатно! И под вашим именем будут выходить только отличные статьи! Вы согласны?" "Я на все согласен. Шалом..."
Телефон только и ждал этого "шалом", чтобы вновь взорваться звонком. "Женя, - как всегда устало и брезгливо сказал главный редактор.
– Ты не забыл, что за тобой репортаж о сегодняшней встрече Николая Колесина с читателями?" "Боюсь, что я сейчас не в форме, Миша, чтобы..." "Слушай, ты что, еще не понял? Ты на работе. И мне наплевать на твою форму. Репортаж о встрече живого классика с народом я поручил тебе. Выпей рассолу или йогурта и марш в Бейт-оле. Ты думаешь, что тебе никто не дышит в затылок? Нет? Спасибо. До свидания." 4.
Кто такой Николая Колесин?
– мучительно вспоминал Евгений.
Естественно, звучная фамилия была хорошо известна по бесчисленным статьям и интервью писателя. В энциклопедии Колесину была посвящена короткая, но емкая статья: рус.сов. писатель, член КПСС с такого-то года, сб. повестей и рассказов таких-то о мире таких-то (перечень на пять строчек - ни одного знакомого названия) и др., Гос. пр. СССР (такой-то год). В справке редак-ции было сказано, что классик столько-то десятилетий был членом редколлегии такого-то журнала (ну, эту-то компанию московских небожителей Евгений помнил прекрасно! Сколько разбилось об них надежд и планов...), а также, что он издал сотни книг с суммарным тиражом в десятки миллионов, что его повести и расска-зы переведены на языки чуть ли не всех народов мира. Пьесы на сценах театров, популярнейшие (какие же, о, Господи?) фильмы по мотивам его литературных шедевров. Какая глыба, а? Какой матерый человечище! И какой же позор для выпускника факультета журналистики Евгения Домбровского, что за десятилетия совместной с глыбой жизни уже во второй по счету стране он понятия не имеет о своем великом современнике, не читал ни строчки из его нетленки, а на слуху только фамилия единственного классика, удостоившего Израиль чести поселиться здесь в зените своей славы... Из объявления о презентации следовало, что писатель продолжает творить и на исторической родине, где каждого его произведения с нетерпением ждут благодарные читатели, а для Евгения и этот этап эпохальной деятельности великого мастера слова остался незамеченным. Конфуз-то какой! Надо срочно купить на встрече книги маститого и проштудировать. Иначе и статья о встрече читателей с обожаемым классиком не получится. А кто-то помоложе и пошустрее, и не один, уже давно и жарко дышат в затылок.
Безуспешно смиряя свирепую бессильную злобу завистника и неудачника-Сальери к бессменному Моцарту здесь и там, Евгений спешил в актовый зал, где профе-ссиональные книголюбы и квалифицированные читатели в лихорадочном нетер-пении ждали своего кумира. Тот появился под дружные аплодисменты и прежде всего расцеловался с устроителем действа главбиблиофилом.
Самоиздающийся писатель Евгений Домбровский вспомнил свою единственную личную встречу с этим личным другом классика.
Брезгливо пролистав плод многолетних усилий и бессонных ночей неизвестного автора, главкниголюб заглянул в предисловие, неопределенно гмыкнул и передал любовно изданную за последние деньги книгу безмолвному коллеге, которого он представил профессором таким-то. Тот листанул, произнес нечто невнятное и ото-двинул предмет гордости семьи Домбровских большим пальцем обратно к глав-ному, так и не подняв на Женю свои отчего-то усталые глаза. "Мы никому не от-казываем, - глядя в сторону,
проговорил книголюбец.– Оставьте. Ваши повести посмотрят. Вам позвонят."
Точно как в советских издательствах!
– подумал Евгений.
– Ждите. Появится мне-ние - вам его сообщат. Но существовала разница, и была она, как это часто бывает, в пользу "империи зла". Там, при благоприятном мнении, книга издавалась не за счет автора, реализовалась через сеть книготорга, а писателю выплачивался сна-чала аванс, а потом гонорар, на которые он мог жить и создавать что-то новое. "Империя добра" в лице этой околоолимовской публики и шекеля не вложила в издание, и агоры не собирается никому заплатить. С той же неохотой или брезгливостью книгу взяли на продажу в некоторые "русские" магазины, но ее и близко не подпустили к национальной сети книжной торговли и не выставили в библиотеках. Всюду было полно довольно однообразной импортной продукции российских издательств по бросовым ценам. Бесчисленные боевики и мелодрамы из чужой жизни, эротика и насилие на обложке, наркотики, порно и кровь на страницах. И - ни слова о жизни потенциальных читателей. "А им это надо?
– спросил человек, похожий на что угодно, только не на привычного по прошлой жизни продавца книжного магазина.
– И так тошно..."
Еще бы, чуть не сказал Евгений, особенно, если смотреть на твою спесивую рожу на фоне этой макулатуры. Чтобы к тебе заходило хоть три человека в день, надо быть профессионалом, искать авторов, сводить их с заинтересованными покупа-телями, заводить из тех и других постоянную клиентуру в твоем эксклюзивном для авторов магазине, чтобы их читатель шел только к тебе. Cоздавать альянс автор-издатель-читатель. А ты сидишь тут и гордишься своим хамством и невежеством, предприниматель липовый! После прогоревшего буфета или распространения чего-то из-под визгливой пирамиды.
Но если в магазине от профессионализма хоть как-то зависело благополучие семьи владельца, то уж в храме книголюбия никому и ничего не было надо. Но тот же устало-презрительный взгляд. Плюс многозначительные бессмысленные сентен-ции черт их знает о чем и нетерпеливое поглядывание в окно, словно сегодня к этим бездельникам придет еще хоть один писатель...
Все удивительные авторские находки и восторг от них, споры и ссоры с Наташей по поводу каждой реплики и эпизода, сюжет и композиция каждой повести, сверх-задача и ее воплощение, весь смысл жизни писателя были в несколько минут ниве-лированы здесь двумя стариками, призванными решать более чем скромную задачу - собрать на презентацию оплаченной автором книги несколько потенциальных покупателей. Донести мысль автора до тех, ради кого он трудился.
На фоне этих горьких воспоминаний как-то привычно забылась только что погиб-шая соседка (а так ли уж тепло дружили?..), Наташа, опекающая где-то свежего вдовца (тем более, меня там только нехватало...) и вообще вся эта бесконечная никчемная суета, выдающая себя за жизнь.
***
"Коля, говорил мне Давид Ойстрах, - голос с трибуны был невыносимо громкий, - ты не совсем прав. Бог есть в каждом человеке..."
Зал завороженно внимал. По всем рядам белели седины. Шоу пенсионеров для пенсионеров. Неужели все они знакомы с произведениями Колесина? удрученно думал несчастный дилетант.
– Почему же я не могу вспомнить ну ни одного из названий, которыми он сыплет в зал? Всех, решительно всех, с кем он тепло дру-жил, кого самозабвенно опекал, всех, кто делился с ним самым сокровенным, я хорошо знаю по их неповторимому творчеству. А вот его, известнейшего уже полвека писателя, воля ваша, нет!..
Евгений и не пытался вообразить подобную встречу читателей, скажем, с Досто-евским, который был бы представлен не своими романами, а бесчисленными рега-лиями и должностями. И под занавес творческой биографии собрал петербургских стариков, которые, к своему изумлению или умилению услышали: "Федя, - как-то говаривал мне Гоголь, - учти, что в украинской горилке есть витамин". И, произ-неся этот бред, классик тщетно ждал бы смеха и аплодисментов.
Этого не могло быть потому, что не было ни у одного русского писателя никаких регалий и званий, должностей и привелегий. Никому в России 1880 года и на ум не пришло бы объявить: "Перед вами Достоевский - известнейший писатель." Да и самому Федору Михайловичу ни при каких обстоятельствах не пришло бы в голо-ву рассказывать, какие писательские должности он некогда занимал и как ловко ими пользовался. Во-первых, не занимал, во-вторых, если бы пользовался, то хвас-тать этим стыдно. Впрочем, он всю жизнь имел одно-единственное звание, но такое, какого ни до него, ни после не имел и никогда больше не будет иметь ни один человек в мире - Федор Достоевский...
Купить книжку оказалось непросто. У торгового стола чуть не сталкивались белые головы читателей. Если и не покупали фолианты, то исправно рассматривали. Тем более, не было возможности пробиться к классику лично за автографом. Толпа плотно вытекала из дверей, не позволяя вернуться в зал, где Колесина окружили плотным кольцом те же седины.
В книжку на 200 страниц лучший советско-израильский литератор ухитрился втис-нуть две повести, штук десять рассказов и... роман! Не он ли в семидесятые про-листывал и решительно отклонял мои выстраданные повести и рассказы?
– думал несостоявшийся писатель.
– И не этим же он страстно занимается здесь и сейчас, достоверно зная, как следует мне писать по-русски? И - о ком, о чем?