Гекуба
Шрифт:
Но как все-таки пишет сам классик? Уже в автобусе по дороге домой Евгений в нетерпении открыл новенькую книжку и, как рюмку сивухи, проглотил первый рассказ. К горлу подступила тошнота с духом перегара. Перед глазами возник Швондер в исполнении Карцева и прозвучало неповторимое "Это какой-то позор!" Он заглянул в конец рассказа. нет, не из ранних - написано уже на исторической родине, со всеми регалиями. Ладно, решил Домбровский. У всех бывают неудачные вещи... Открыл следующий рассказ. И - не поверил своим глазам - абсолютно о том же, что и первый. Та же беспомощная проза. Хуже Колесина писал только коллега Евгения по прозвищу Какер за страсть к псевдо-еврейскому юмору и неистощимую внутреннюю грязь. Какер тоже имел своих читателей и мог бы в принципе собрать такой же зал. Издавал и успешно продавал свои книги. И сам Домбровский, избавившись, наконец, от отеческой опеки колесиных, издавал за свой счет свои повести. Только что залы не собирал и не делился воспоминаниями о дружбе с великими людьми. Ну, не знавал он ни одного из них. Даже, как вот выяснилось, сам Колесин его ни разу лично и нахер не послал. Разве что в отписке из редакции.
Позже Женя прочел интервью с действительно уважаемым современником Коле-сина. "Если прочие мои враги, - говорил он, - были талантливые, то Колесин - просто бездарный. Вместе с таким-то
Но здесь, как и в Союзе, у него был статус наибольшего благоприятствования. Что бы и как бы он ни написал. Редактор ждал от Домбровского только восторженного репортажа о встрече народного витии со своим перемещенным народом. Устроители встречи подобострастно лобызались с монстром, подставляли стул, наливали воду из графина. Колесина не просто представляли читателям, не просто рекомендовали, его точно так же навязывали, как в свое время партия Ленина-Сталина. Не зря злые языки говорят, что та же партия в разном обличье пришла к власти не только в России, но и в русском Израиле. Те же и для тех же. А потому обслуживающему Колесина персоналу, непостижимыми путями прорвавшемуся здесь к власти, было наплевать, что прочтут в его книгах люди, доверяющие устроителям встречи.
Как и многое другое, книголюбие было здесь превращено в свою противополож-ность именно теми, кому оно было поручено...
***
К удивлению Евгения главный редактор спокойно воспринял отказ своего посланца писать о гении Колесина. "Умерь свой пыл, женя, - устало сказал он.
– Все знают, какое это... национальное достояние. Давай-ка мне лучше о последней пресс-конференции раиса что-нибудь позлее. Литературоведение - не твоя сильная сторона."
Кто-то отчаянно прорывался сквозь звонок. Женя торопливо переключился на нового собеседника. Им оказался человек по имени Эфрон - анти-Ури, как в редакции называли столь же неистового левого оппонента Бен-Цви. Если тот вещал высоким резким голосом, то у этого был спокойный профессорский рык с длинными паузами. К каждой своей статье он давал основательное научное вступление, опираясь на которое, как ему мнилось, разбивал любого оппонента по пунктам. Чудак, думал Домбровский, наш еврейский характер и чужие аргументы несовместимы.
"Вы знаете, Евгений, - не спеша начал Эфрон, - где находится штат Вашингтон?" И надолго замолк. "В Соединенных Штатах?
– догадался Женя.
– Там же где их столица?" "Ничего-то вы никто не понимаете, - возник опять бас после, казалось, возмущенного отключения.
– Этот штат - аналог нашей Колымы. Он находится на Тихоокеанском побережье, на границе Штатов и Канады." "И что из этого?" Из глубины молчания и сдержанного дыхания послышалось, наконец: "Площадь этого штата около 180 тысяч квадратных километров, вчетверо больше Израиля вместе с оккупированными территориями. А население его всего четыре миллиона человек. Понимаете?" "Пока нет. И что же?" "А вы знаете, сколько стоит Израиль?" "Вы хотите купить этот пароход?" "Если на счету у каждого еврея в нашей стране лежит в среднем сто тысяч долларов (у знакомых мне израильтян, подумал Женя, в основном по такому минусу в трех банках...), то имущество нашего населения - около 500 миллиардов. Стоимость Электрической компании и прочих предприятий, которые можно демонтировать и вывезти из страны, составляет, по моим подсчетам, более двух триллионов долларов. Плюс личное имущество граждан. Одних личных автомобилей у нас три миллиона, а ведь это около 150 миллиардов. Так что спокойно можно говорить о трех триллионах. И вот все это я предлагаю влить в бюджет самого дальнего штата Америки! Вместе с пятью миллионами энергичных непьющих людей с хорошими профессиями и с миллионом детей, каждый из которых - потенциальный Эйнштейн. Правые намерены подставить это население под пули арабов и газы Саддама, а в Америке оно сохранится и приумножится. Я подготовил меморандум двум правительствам. В случае положительного решения мы все снимаемся с места и за год-два переселяемся в выделенный нам участок, который составляет ничтожную часть страны - четверть штата Вашингтон. Америка получает неслыханное финансовое вливание и избавляется навеки от затрат по охране нашей нынешней страны. У нее отпадает необходимомть ссориться с арабами, так как те получают обратно всю Палестину и распоряжаются ею по своему усмотрению. Мы же в мирных условиях через какие-то два-три года восстанавливаем свой потенциал, а в следующие пять лет, без затрат на оборону и человеческих потерь, удваиваем его. На период переселения мы находимся под защитой Шестого флота, как граждане США, а на перемещение наших ценностей достаточно только процента от вкладов в банки нашей новой родины. Как вам?" - взволновался, наконец, анти-Ури. "Гм... Как граждане США говорите? То есть по вашему плану я получаю американское гражданство..." "...сразу после совместного заседания Кнессета и Конгресса!" "И без проблем перевожу в любой банк Штатов свои сбережения (и откуда я их только возму, криво усмехнулся Евгений)?" "Конечно." "Тогда нафиг мне ваша американская Сибирь? Я как-то привык к условиям штата Флорида." "Да... но там же будет жить большинство израильтян. Общество, к которому мы все привыкли?" "Охотно отвыкну. И не только я. Если, конечно, это не будет резервация без права выезда." "Я уверен, что мы сами не захотим уезжать из..." "Напротив. мы брызнем оттуда на все четыре стороны. А в штате останется оборудование перемещенных предприятий и те же четыре миллиона коренных американцев, что жили там до вашего меморандума. Те самые, что навряд ли будут в восторге от нашего массового нашествия." "Почему? Мне лично ехать оттуда будет некуда. Как и отсюда. " "Потому, что вы на пенсии? Старики, возможно, осядут, если им там, миллиону евреев, кто-то построит хоть бараки. Но молодежь можно удержать только силой. А это не в традициях американской демократии." "А что их держит здесь? Ах, только не говорите мне, что эта земля завещана нам и так далее. Я атеист и плевать хотел на пейсатых, которых мы вообще оставим здесь. Мракобесы двух религий отлично уживутся друг с другом. А я бы хотел пожить, наконец, в своей стране, но в мире." "Возвращайтесь в Биробиджан. Та же тайга и еврейское название. Или давайте все вместе туда переселимся по вашему сценарию. Удесятерим бюджет России. Впрочем, они эту добавку оприходуют по своему обыкновению - разворуют, пропьют или потеряют. Но примут ничуть не хуже, чем белые расисты и черные мусульмане. У Фаррахана работу отнимем." "Хорошо. Скажите откровенно, Женя, что вас лично удержит в Израиле, если нам все-таки предоставят штат Вашингтон?" "Израиль!
Евгений отключился. Сама мысль о такой капитуляции перед арабами встала у него в горле, как острая кость. Он пытался прокашляться и не получалось. Мысль материализуема, с ужасом подумал он, а мысль, подкрепленная триллионами долларов способна стать сокрушающей. Такой энтузиаст способен уничтожить Страну почище совместной агрессии всех арабских стран. Найдутся сторонники по обе стороны океана, пойдет кампания в печати, возникнут партии... Нет, это невозможно! Мы не для того покинули Россию... А остальные? Все левое население, вооруженное национальными СМИ? Миллионы интересантов в самой Америке? 5.
"Париж и Рим отпадают без обсуждения, - перелистнула Батья глянцевые стра-ницы туристического журнала.
– В Мадриде взрывают, как и у нас... В Лондоне едва пришли в себя от такой же интифады цветного населения. В Праге и Буда-пеште невыносимо скучно и все шпили на одно лицо... В Америке абсолютно то же, что тут. В Тайланде кормят всякой гадкой экзотикой... так... Дуду! Новый тур. Россия! Москва и Санкт-Петербург. Интересно германское название города." "Ты мало насмотрелась на русских в Израиле?" "Знаешь, меня всегда интриговало их отношение к своей стране. С одной стороны, судя по их рассказам, они там пре-красно жили в огромной и интересной стране. С другой - зачем-то поспешно унес-ли ноги в наш маленький Арец. Судя по тому, как они готовы на все, чтобы только выжить здесь, ничего там нет замечательного. Кроме разве что антисемитов, о которых нам столько рассказывал Мирон." "Я не думаю, что мы там увидим что-нибудь, кроме сочетания нищеты с помпезностью, что нас так раздражало в Егип-те. Но без пирамид и прочих уникальных древностей. Что мы можем увидеть в бывшем Советском Союзе, кроме коммунистов? Так их и у нас полно." "Наташа с восторгом отзывается о тамошних театрах." "Но мы же были на постановках их "Гешера". Корявый иврит и разражающая скованность. Словно им запрещено говорить на сцене в полный голос, полагая, что это признак еврейской невос-питанности." "Дуду, она говорила не только о постановках, но и о самих театрах, по ее словам - лучших в мире по интерьеру и ауре. Она вся преображается, когда произносит слова "бол-шой" и... как это... "ма-рин-ка". И уверяет, что этот, как тут написано, Санкт-Петербург, а по ее словам Ленинград, ничуть не хуже Парижа. Ну, я звоню Моше? Пусть делает нам с тобой тур в Россию?"
Давид задумчиво листал страницы с изображениями красной крепости со стран-ным названием "Кремль", соборов с круглыми куполами, огромных площадей и снегов на половине картинок.
Он вдруг подумал о незнакомом авторе проекта века, которого пригрел верный Мирон, того самого, что ненавидит все вокруг, продолжая жить в стране, где его все и все раздражает. Если такое состояние у чистокровного еврея, то чего ожи-дать от этнических русских, которых в этой кукольной Москве вдвое больше, чем всех израильтян, включая олим?
"Там не опасно?
– спросил он у турагента Моше, когда заказывал путевки.
– Что за народ? Вроде наших олим?" "Вот именно! Никакой опасности, Дуду! Я бы не отправил туда моих лучших клиентов, если бы была малейшая причина за вас беспокоится."
***
Давид перешел в свой кабинет, включил компьютер, вошел в Интеренет и решительно набрал прямой контакт со своим давним другом, что сопровождал его в военных спецоперацих за границей и продолжал оказывать услуги в бизнесе.
"Менахим, - писал на дисплее бывший генерал Зац.
– Как ты помнишь, я, с подачи Мирона, начинаю циклопический нефтяной проект, а этот умник скрывает от меня оле - ключевую фигуру. Выясни, кто это и как мне с ним выйти на прямой контакт. Мне нужно максимальное и обоюдное доверие этого инженера." "Давид, - отвечал безотказный разведчик.
– Фамилия этого оле - доктор Алекс Беккер. Живет в таком-то городе, занимается тем-то. В Израиле дружеских отношений ни с кем не поддерживает. Из прежних друзей, ставших израильтянами, могу назвать некую Натали Домбровски из твоего города, ее мужа Джека Домбровски, известного "русского" журналиста и писателя, а в Москве - семью Сержа и Лиди Гончаров. В студенческие годы Лиди считалась невестой Алекса и ближайшей подругой Натали Домбровски. Я полагаю, что тебе следует прежде всего разыскать последнюю, заручиться письмом к Лиди и встретиться с ней во время твоего тура в Россию."
"Батья!
– изумленно смотрел на текст Давид.
– Из какого города России приехала сюда Наташа?" "По-моему, из самой Москвы." "Срочно!.. Как можно ласковее и дружески, порасспроси ее о московских друзьях и, если их зовут Серж и Лиди, попроси письмо к ним. Дескать, мы едем в Россию и хотим пообщаться там с русскими в неформальной обстановке. Нуждаемся в рекомендации. Она ведь тебе рассказывает о своей прежней жизни?" "И более, чем охотно. Она вообще рада, если я с ней говорю не о работе." "Так вот, это для меня очень важно. В Москву мы должны поехать с письмом..." 5.
Человек, которого некогда звали Александром Юльевичем Беккером, тщательно проверил подписи в только что составленных бланках договора и огляделся по сторонам. В квартире его новых клиентов стояла тяжелая вонь от двух неухожен-ных старых собак и застарелой грязи по углам. Алекс - а такова была кличка нашего героя все последние годы - с трудом нашел в этом достаточно просторном жилье нелипкое место, где можно было разложить бумаги, но их все равно было тошно складывать в свою сумку. Мужчина и женщина уже облегченно и дружески улыбались агенту. Деловая встреча имеет много общего с решительным амурным свиданием. Сначала "ах я не такая, ни за что, как вы смеете, осторожнее..." А потом - "милый, ты меня теперь?.." Но на этом этапе, когда с жалких счетов этой пары еще не сняты деньги, следует продолжать теплый тон и терпеть все - нерв-ный смешок, недоверие, вонь, бесконечные "когда и как?".