Генерал Раевский

Первая попытка французов прорвать оборону успехом не увенчалась, а вторую атаку они не успели провести. Отряд Орлова-Денисова, скрытно обойдя неприятельское расположение, обрушился на врага с фланга. Нападение было столь внезапным, что он не сумел оказать организованное сопротивление и бежал. В течение двухдневного сражения казакам удалось захватить более двух тысяч пленных, среди которых оказались генералы Альмерас, Вюрт и Дюфуа. Трофеями стали и одиннадцать орудий, отбитых в результате налёта лихих всадников.

А зима уже вступила в свои права. Недавно тихая, совсем как во Франции, осень сменилась студёной погодой, небо затянули тяжёлые хмурые облака, завьюжило, повалил снег.

Непривычные к такой погоде французы надевали на себя всё, что попадало под руку и могло спасти от холода. Многие лошади от бескормицы пали, и драгуны, уланы, кирасиры, даже лихие гусары брели пешком по заснеженной дороге, кутались в конские попоны, ворованные из крестьянских изб лоскутные одеяла, женские платки и шали, мужичьи тулупы и понёвы. Всё шло в ход.

Французы шли, забыв о воинской дисциплине и правилах, с одной лишь мыслью добраться к вечеру до тёплого ночлега, но деревни на пути были уже разорёнными, а сохранившиеся избы не могли всем дать укрытие, и многим приходилось долгую ночь пребывать у костра, без сна, отдыха и горячей еды.

«Когда же кончится этот ад! Скорей бы граница! Неман! Поскорей бы из этой России!» — такие мысли владели теми, кто полгода назад с бравым видом победителей маршировали на восток, к Москве.

Но страшнее русской зимы были летучие отряды русских, состоявшие в своём большинстве из казачьих частей. Они почти беспрерывно кружили вокруг отступающих, внезапно налетали на французские колонны, сметали их с пути, загоняли в леса, где нередко таились партизаны близлежащих деревень.

После сражения у Красного генерал Раевский занемог. Два дня он крепился, не поддавался болезни, но она всё же одолела его.

— Вам бы отлежаться, — советовали ближайшие помощники Николая Николаевича. — Надобно сообщить светлейшему. Он распорядится...

— Не сметь! — возражал генерал. — Не тот час, чтобы беспокоить Михаила Илларионовича по пустякам. Всё пройдёт.

А потом ему доставили почту, в том числе и от любезного дядюшки, графа Александра Николаевича Самойлова. Привыкший к точности и исполнительности, он в тот же вечер написал ответ. В нём сообщил о ратных делах и, между прочим, прописал о своём недомогании. Наутро он вручил конверт фельдъегерю, приказав не медлить с доставкой.

— Как можно, ваше высокопревосходительство! Доставим без задержки, — отвечал седовласый унтер.

Но болезнь у генерала Раевского не проходила, и, узнав о ней, главнокомандующий распорядился направить к больному армейского доктора Виллие.

— Постарайтесь поставить его на ноги как можно скорей, — потребовал он. — Такой генерал сейчас дороже золота.

Вместе с Виллие поехал и генерал Бороздин. Они застали Николая Николаевича лежащим в жару. Тепла в уцелевшей избе не было, сквозило.

— Свалила, проклятая, — с виноватой улыбкой сказал больной.

На его лице выступил нездоровый румянец, ко лбу колечками липли волосы.

— Чему быть, того не миновать, — успокоил его доктор. — Все под Богом ходим.

Осмотрев больного, он заключил:

— Неделю, а может, полторы придётся полежать под присмотром. Собирайтесь, поедем...

— Куда? А отряд?

— А вот Михаил Иванович его примет, — кивнул доктор на Бороздина. — Так приказал главнокомандующий.

— Ладно, — тяжко вздохнул Николай Николаевич. — Сейчас созову начальство...

— Никаких собраний! Передавайте командование — и дело с концом, — запротестовал доктор.

Появился Мирошников. Он тоже принял сторону Виллие:

— Всё, что надобно будет, я разъясню, а вам нужно скорей избавиться от хвори.

На больного натянули полушубок, валенки, запахнули ещё и бурку. В карету с ним сел Виллие. Сопровождала их охрана из казаков.

Они выбрали путь в объезд главной дороги. Кони шли резво, легко скользили полозья кареты, под ними безумолчно шуршал снег. Не проехали и половину пути, когда ездовой вдруг затормозил. Отворив дверцу, он тревожно сообщил:

— Никак французы! Идут по дороге прямо на нас!

Доктор побледнел, застыл в углу.

— Сколько их? — спросил Раевский.

— Цельная колонна! Сотни две, а может, и более! Что делать прикажете?

— Поезжай!.. Их главного пригласи. Скажи, что генерал требует.

Послышались голоса, и карету окружили французские солдаты. Распахнулась дверца, заглянул какой-то начальник.

— Заходите, заходите! Я везу больного! — преодолев оцепенение, сказал по-французски Виллие, и офицер послушно протиснулся внутрь кареты.

С первого взгляда нельзя было определить, кто он такой: на голове треух, на плечах драная шуба. Лишь голубые форменные штаны да сапоги со шпорами выдавали в нём кавалерийского офицера.

— Капитан Лафонтье, — произнёс он простуженным голосом.

— Капитан! — заявил вдруг больной. — Я генерал. Мой отряд в получасе отсюда. Встреча с ним не обещает вам добра. Надеюсь, понятно? Обещаю сохранить жизнь, если немедленно сложите оружие.

— Я посоветуюсь...

— Вы начальник, вам решать, как поступить.

Раевский выставил из-под бурки пистолет.

— Пусть будет плен! — воскликнул француз. — Мы сдаёмся.

Через несколько дней Николая Николаевича доставили для излечения в родное поместье Каменку, близ Киева.

Уход и забота жены и близких благостно сказались на состоянии больного. Дело пошло на поправку. В поместье был и любезный дядюшка Александр Николаевич.

Однажды, когда Раевский уже заговорил о возвращении в армию, чтобы продолжать сражаться против Наполеона, Александр Николаевич подал ему письмо.

— Прочитай, Николай, и ты поймёшь, кто выручил тебя из беды.

С волнением тот развернул лощёную бумагу и прочёл:

«Милостивый, государь мой, граф Александр Николаевич!

По письму Вашего сиятельства от 11-го сего месяца о болезни г. генерал-лейтенанта Раевского доводил я до сведения государя императора, и его Величество Высочайше указать соизволили позволить ему прибыть в Киев до выздоровления. Уверения Вашего сиятельства касательно невозможности прибыть ему к армии напрасны; я знаю его за усерднейшего слугу монарху и ревностного сына Отечеству, который без крайности не потеряет и минуты, предстоящей к пользе общему плану, и потому уверен, что в настоящее время г. Раевскому Киев столь же тягостен, сколько всегда приятно ему быть на поле славы. И мне более не остаётся, как сожалеть о временной потере столь известного по храбрым делам своим генерала. С истинным почитанием в таковой же преданности честь имею быть, милостивый государь мой, Вашего сиятельства всепокорнейший слуга