Гиностемма

«Я должна убедиться сама», — получаю по внутренней связи и только после этого подмечаю — Клематиса рядом нет. Воспользовавшись суматохой, девчонка слиняла. Стараясь не поднимать панику, пытаюсь настроиться на ее волну, но в ответ тишина. То ли неугомонная уже отдалилась на недоступное для нашего радио расстояние, то ли наконец-то научилась блокировать мои обращения. Минут через десять неладное чует и старшая Повилика — бросается к стеклянным дверям, ведущим в сад, но останавливается, принимая звонок на смартфоне.

— Мам, не волнуйся, мне надо кое-что уладить. Скоро вернусь, — тараторит динамик и отключается прежде, чем Лика успевает возразить в ответ.

Заверяю встревоженных родителей в безопасности дочери, мысленно проклиная свою беспечную расслабленность, накрывшую в этом уютном доме и молодую горячую глупость, не поддающуюся логике и здравому смыслу. Стэнли отвечает мгновенно, вызываясь проследить за непоседливым цветком, ищущим приключений на свой бутон.

И мы продолжаем прибираться в библиотеке, постоянно прислушиваясь внутренним чутьем, не грозит ли опасность одной из нас.

*

На ночь мне выделили гостевую спальню, но вместо этого я задремал на кушетке в библиотеке. Под ворохом старых газет обнаружился пропущенный грабителями дневник Виктории Ларус — несистематизированное обрывочное исследование о природе повиликового рода, которое моя несостоявшаяся возлюбленная вела всю жизнь. Чтиво это путаное и странное, имеющее для меня единственную ценность — почерк Тори подобен стеблям барвинка, а фиолетовые чернила напоминают цветы на изгибе тонкой шеи. Я привычно тону в сладострастных фантазиях, где сыплются на пол жемчужные пуговицы, обнажая ключицы и мягкую грудь в плену корсета. Только в этот раз в моих грезах тело моложе и тоньше, а на более смуглой коже красным абрисом пламенеет клематис. Черт!

Слышу и чувствую ее раньше, чем вижу: бледным дрожащим призраком мисс Эрлих стоит за стеклом в саду. Она не в себе — вместо мыслей истерический плач, бессвязные обрывки эмоций отбивают набат нервного срыва. Распахиваю двери и практически спасаю ее от падения. Юная Повилика повисает на мне, цепляясь скрюченными пальцами за плечи, впиваясь ногтями в кожу, не щадя тонкий батист рубашки. Бледные губы пытаются бормотать слова, но вместо них исторгают только кашляющий хрип, будто связки надорвались от долгого крика. Приходится подхватить ее на руки и отнести на кушетку. Клематис льнет к груди, трясется в бесконтрольном припадке и не отпускает, приходится оставить ее у себя на коленях. Глажу по волосам, шепчу успокаивающие глупости, исподволь разглядывая — джинсы разодраны на коленях, на грязной блузке не хватает пуговиц и ворот распахивается, открывая аккуратную грудь в черном кружеве белья. В волосах застряла листва и иголки хвои, под ногтями грязь, часть обломана до крови. На нижней губе ранка — тонкая кожа разорвана, а на щеках отметины синяков. Такие бывают от жесткой хватки, когда силой вырывают поцелуй.

— Тебя нужно обмыть и осмотреть, — порываюсь встать и отнести беглянку в ванную, но она отрицательно мотает головой и жмется сильнее. В отрывочных образах вспыхивает графский наследник с темными от похоти глазами.

Как я мог отпустить ее одну?!

— Он тебя…? — сам не понимаю, говорю вслух или мысленно транслирую вопрос. Кажется, девичья истерика передается и мне. Хочется сорваться в ночь и выбить из смазливого доктора искусств весь дух, сравняв внешний облик с внутренней сутью.

Клематис ожесточенно качает головой.

— Нет-нет-нет! — отбивается отрицанием, пока кулачки колотят по моей груди.

— За что?! — вопрошает, поднимая на меня заплаканные глаза. А я, не сумевший защитить, теперь не нахожу слов, только укачиваю в объятиях, стараясь спрятать от всего мира. Девочка затихает, только шмыгает носом и продолжает цепляться за ворот рубашки, того и гляди оторвет. А затем, предпринимает самую странную из возможных попыток вернуть себе контроль над происходящим — стремительно обвивает за шею и впивается мне в губы.

Это не ласка, не проявление страсти, а жест отчаяния. Повилике хочется самой решать с кем и как быть, ей, только-только избежавшей насилия, нужен выход, приложение накопившихся страстей, иллюзия верности принятого шага. В ее мыслях бездна, куда нас обоих увлекает этот негаданный поцелуй. Ее губы солоны на вкус, а ранка кровоточит тягучим соком, но она терзает себя, наказывая за обманутое доверие, оплакивая утраченные надежды и растоптанные мечты. Клематис рвется глубже, настойчиво вымогает ласку, но испуганно замирает, когда я отвечаю. Робеет, ощутив касание кончика языка, пытается отстраниться на вдохе, но я ловлю ее дыхание, облизываю капельку проступившей на ранке крови, а затем увлекаю за собой, откидываясь на кушетку, продолжая покрывать поцелуями синяки и ссадины, губы, щеки, шею и выемку ключиц. Позволяю лишь на миг отстраниться, чтобы заглянуть в удивленные глаза и постигнуть глубину нашего падения.

Полина улыбается — грустно и слишком взросло — не разрывая взгляда упирается лбом в мой лоб и погружает в свой самый страшный сон — кошмар, который недавно пережила наяву.

Верба

Без господина нет жизни и Повилике. Как человек не может без воды больше нескольких дней, так и мы вянем от долгой разлуки. И только тот, в чьем сердце пустим корни, тот, кто поддерживает в нас жизнь, сможет эту жизнь зародить. Наши дочери рождаются не от любви — они дар, уникальный росток, продолженье своих отцов и преемницы материнского проклятия. Ни один мужчина не позарится на Повилику, чужое семя не прорастет в лоне, и не падет от наших чар другое сердце, покуда жив Господин.

Из дневника Виктории Ларус. Сохо. Лондон. 325ый год от первого ростка, падающие листья в первую ночь стареющей Луны.

Смартфон разрывался сообщениями от Рейнара — фото из библиотеки Святой Женевьевы, той самой где работала мадам Барвинок, витражи особняка Клюни* (государственный музей Средневековья в Париже), дурачащийся Рей с гигантским сэндвичем из целого багета на фоне старинной карусели и видео, где доктор искусств с озорной улыбкой интересуется, какой шарф идет ему больше — в стиле Модильяни или Дега? Фотографии перемежались неотвеченными: «Как твои дела?», «Раскрой лепестки восходящему солнцу», «Не могу перестать думать о нашей ночи». Постепенно возрастал уровень тревожности. В то время, когда Полина засыпала в лесной хижине в бывшей мастерской Гиностеммы, доктор Гарнье несколько раз звонил, а в полночь записал обращение: «Ты в порядке? Прости, если я сказал или сделал что-то не так».

Она скучала — по этим ямочкам на щеках и непослушной, лезущей в глаза челке, по озорному блеску голубых глаз и вечной едва уловимой улыбке губ, по мягкости прикосновений и нежности голоса, шепчущего ее имя. Но больше прочего — по простоте мира в день их встречи и легкости чувств в объятиях на полу у выходящего на море окна. Два дня в обществе Карела перевернули привычный мир с ног на голову, превратив злодеев в соратников, а респектабельных господ в преступников и подлецов. Но если виновность графа и приторной двуличной Роуз вопросов у Полины не вызывала, то в причастность Гарнье верилось с трудом. Ее наивное сердце позволило прорасти чувствам к смазливому искусствоведу, ее повиликовая натура тянулась назвать Рейнара своим господином, поколенья зависимых женщина в ее родовой памяти призывали закрыть глаза на сомнения и отдаться своей природе.

«Была не в себе. Голова раскалывалась, проспала почти сутки, телефон разрядился. Извини, что заставила волноваться», — половина правды далась на удивление легко. Истинную историю приключений девушка решила приберечь для личной встречи, если, конечно, Рейнар пройдет придуманный ею тест на причастность к мировому злу.

«Хочу тебя видеть. Где ты?» — мгновенно отозвался телефон.

«У родителей в Генте».

«Ок. Буду через два часа».

«А как же Сорбонна?!» — Полина прикусила губу и воровато обвела взглядом беседующих на кухне. Родители и Гиностемма были увлечены друг другом, не обращая внимания на девушку, с опрометчивостью юности ввязывающуюся в опасную авантюру.