Гиностемма

— Ты один из них?! — чувствуя, как пальцы немеют от подкатывающего ужаса, Повилика попыталась отстраниться, но мужчина вскинул на нее прожигающий взгляд. Небесную лазурь глаз Рейнара поглотила ночная мгла — и в черной бездне зрачков горело пламя бесконтрольной похоти. Полина охнула, неготовая к таким изменениям, отталкивая, отступила на шаг, но споткнулась об одну из подушек и повалилась в их кучу. Плотоядно усмехнувшись, не удосуживаясь расстегиванием, Гарнье рванул рубашку на своей груди, обнажая знак в виде мирового древа. В свете свечей на расстоянии вытянутой руки четкие линии татуировки контрастировали со светлой кожей.

— Она обычная, — ахнула Полина. Убеждаясь в догадке, протянула руку коснуться рисунка но отдернула, как от ожога. Родовые знаки Повилик, как и лоза на теле Гиностеммы, прорастали из глубины, продолжая натуру, отражая суть волшебства. А под сердцем Рейнара накололи тату с помощью иглы и красок. Эти линии вышли из-под руки умелого мастера, и никак не могли быть порождением природной магии.

— Ты обманул меня! Знак появляется, когда вы встречаете любовь! А это простая татуировка! — Полина постаралась отползти от нависающего над ней мужчины. Рейнар криво усмехнулся, не сводя с девушки пугающих темных глаз:

— Вот как? Удивительные подробности. Интересно откуда?

Полина испуганно поджала губы — особенности возникновения родовой метки ей рассказал Карел, и только что она выдала их возможному врагу. В том, что Гиностемма был прав насчет графского наследника с каждой секундой девушка сомневалась всю меньше. В мужчине, чьи руки уже крепко сжимали ее бедра, двигаясь все выше, чье прерывистое шумное дыхание вызывало мурашки не страсти, но испуга, нежный внимательный искусствовед угадывался с трудом.

— Может ты и права, и я не такой, как ты. Просто однажды проснулся, а на груди это дерево, опухшее, кровоточащее, выросшее за ночь. Граф сказал это знак, мое предназначение, и в тот же день я нашел тебя в Сети, — Рей навалился на девушку, вдавливая в ковер, вжимая в бархат подушек и принялся бесстыдно шарить по телу, сдавливая грудь, подсовывая ладони под напряженные ягодицы, стараясь раздвинуть коленом сжатые ноги.

— Перестань! — выкрикнула Полина, и тут же была заглушена властным грубым поцелуем. Пытаясь вывернуться, принялась елозить под тяжелым телом, отворачивая голову, сжимаясь в комок. Но руки Гарнье, еще недавно такие мягкие и добрые, зло схватили ее, пальцы вонзились в щетки болезненной хваткой, заставляя смотреть в жуткие черные глаза, где похоть победила все чувства.

— Я же тебе нравлюсь, Полина-Повилика. И ты нравишься мне. Так сильно, что я готов бросить все лишь бы быть с тобой. Зачем нам усложнять? Зачем ждать и откладывать? Ты же хочешь меня!

Рука мужчины накрыла и сжала сквозь джинсы девичий пах. Скулящий стон сорвался с искусанных губ Полины, и Рейнар тут же трактовал его как одобрение:

— Видишь? Горячая, сладкая, сводишь меня с ума…. — Гарнье припал к ее шее, болезненно прикусил кожу, провел языком от подбородка до виска.

Полин зажмурилась от отвращения, пытаясь отвернуться, но пальцы Рея лишь сильнее впились в щеки.

— Пусти меня! — взмолилась отчаянно, пытаясь спихнуть мужчину, но силы были не равны. Ее сопротивление только сильнее раззадорило, рванув за ворот шелковую блузу, он ухмыльнулся, увидев в пройме вьющийся стебель клематиса, скрывающийся под тонким кружевным бельем.

— Я желал тебя с первой встречи, бредил тобой еще толком и не узнав. А сегодня ты станешь моей! — оторванные пуговицы утонули в ворсе ковра. Продолжая стискивать одной рукой рот Полины, другой мужчина оттянул черное кружево, освобождая грудь, припадая к ней долгим кусающим поцелуем.

Девушка пыталась кричать, отбиваться, но все без толку.

«Он же садовник! Почему не действуют духи и вода?!» — вспыхнуло в паникующем мозгу, когда вниз скользнула молния джинсов.

Капсулы с волшебным снегом остались на кухонном столе в доме родителей, но в кармане пиджака лежал баллончик с росой из Халлербоса. Извернувшись, Полина ухитрилась вытащить аэрозоль, изо всех сил оттолкнула Рейнара и распылила ему в лицо все содержимое.

Мужчина опешил. Секундного замешательства хватило, чтобы девушка подскочила, кидая в него подушки, пустой флакон из-под росы, бутылку с недопитым вином и несколько светодиодных свечей.

— Помогите! — заорала во все горло, перелезая через перила беседки.

— Полина, постой! — почувствовала, как Рейнар схватил ее за край пиджака, увернулась, освобождаясь из рукавов, оставляя одежду в руках преследователя и ловя стойкое чувство дежавю. Так же выбегала она из спальни Гиностеммы, кажется, вечность назад. Только тогда ей не было и в половину так страшно, как сейчас. Жуткие черные глаза Рейнара, его действия, не человеческие и даже не звериные, одержимые страстью, не принимающие «нет», отрицающие ее чувства — это был кошмар наяву.

Лист плюща оцарапал щеку, иголка хвои впилась в босую ступню — жуткий сон, воспоминания первой Повилики воплощался, разжигая первобытный ужас жертвы. Ветви цеплялись за одежду, кряжистые вековые корни усложняли бег. Знакомый парк в темноте стал враждебным, пугающим, чужим. Она не чувствовала ног, ссадины жгло и мучительно кололо в боку, но, спотыкаясь и падая, она вновь поднималась, чтобы бежать вперед, не разбирая дороги, чувствуя за спиной шум погони.

— Полли!

— Отстань! — крикнула через плечо, убеждаясь, что Рейнар пустился за ней следом.

— Погоди! — мужчина был явно в хорошей физической форме.

— Спасите! — заорала во весь голос, сбивая дыхание, надрываясь до раздирающего кашля, споткнулась в темноте и рухнула коленями в землю.

Все было точь-в-точь, как пятьсот лет назад, только теперь не первородная Повилика искала спасения от барона Замена, а Полина Эрлих, отмеченная клематисом, пыталась спастись от человека, еще минувшим днем считавшегося господином ее сердца.

— Защити меня, — взмолилась Первородной, царапая ногтями дерн, шепча ту же молитву или заклинание, что давным-давно до нее другая невинная душа.

— Полина! — раздалось так близко, что воздух прогрелся жаром чужого тела.

— Нет! — выкрикнула, оборачиваясь, скалясь как загнанный в ловушку дикий зверь, вырывая из сердца ростки любви к смазливому искусствоведу, швыряя в него комья влажной апрельской земли и поражаясь, как они прямо на глазах твердеют, ощериваясь мгновенно сохнущей травой, в полете теряющей молодую сочность и зелень.

Гарнье едва успел прикрыться, останавливая импровизированные снаряды, недоуменно стряхнул с одежды грязь, шагнул, протягивая к ней руку и внезапно замер, удивленно глядя под ноги.