Гиностемма
Шрифт:
Тело не подвело — раз за разом Бастиан брал и отдавал, получая сполна. Сила его, обновленная, подпитанная эликсиром, струилась в крови, обжигала пожаром страсти и скапливаясь, изливалась в податливое жаркое тело, возвращая Повилике утраченное за тридцать лет. Бас чувствовал то полное изнеможение, понимая, что, воскрешенный, он вновь на пороге смерти, и улыбался, довольный лучшей из возможных кончин; то восставал, как феникс, опаленный огнем поцелуев, когда Полин ласкала губами, глубоко и самозабвенно принимая его мужское естество.
Когда солнце скрылось за деревьями, и голубая прозрачность воды сменилась тускнеющим перламутром, лежащие в объятиях друг друга на берегу мужчина и
— Твой поклонник вернулся, — усмехнулся Бастиан, целуя смуглое плечо Полин.
— Томас летал в город, — кивнула девушка. — Мне нужна одежда. Это я больше носить не собираюсь!
Вскочив на ноги, она с ненавистью принялась втаптывать в землю больничную сорочку.
— Нагишом пойдем спасителя встречать? — с веселым прищуром наблюдая за скачущей, Бас облизал опухшие от поцелуев губы, отмечая на них остаточный вкус варенья из розовых лепестков. Вся Полин была сладость и дурман, нежность бутона и острота шипов, красота цветка и опасность колючих пут. Его Белая роза из смертоносных Повилик.
Делить это внезапно обретенное сокровище с кем бы то ни было доктор Керн не собирался — будь то пресловутый граф и все его приспешники или полинезийский летчик-контрабандист. Мысль о том, что Томас Хаан увидит Полин такой — нагой, дикой и первозданно прекрасной, вскипала ревностью в крови Бастиана. Ревностью, которой он никогда ранее не испытывал ни к одной из женщин.
— Ты иди, — будто прочитав мысли, бросила девушка, оставляя наконец втоптанную в землю сорочку и заходя по колено в озеро. — Мне надо смыть остатки памяти.
Склонившись, Полин принялась оттирать ступни, терзая их с той же яростью, как секунду назад свою тюремную робу. Быстро облачившись в грязную и рваную униформу, Бас отправился к хижине.
Грузный мужчина с длинными редкими волосами, собранными в неряшливый хвост, сгружал у порога пакеты с эмблемой супермаркета. Не выражая удивления и не задавая вопросов при виде вышедшего из леса мужчины, пилот протянул руку:
— Томас Хаан, — и оттянул ворот футболки, показывая набитый на груди биплан. В рисунке угадывался авторский стиль Полин — борт самолетика вместо эмблемы украшал причудливый растительный узор.
— Себастиан Керн, — пожимая протянутую ладонь, Бас взмахнул свободной левой рукой, демонстрируя обвитое плющом сердце на предплечье.
— Тут еда, вода, в термосе кофе. А если хочешь чего покрепче — есть отличный выбор карибского рома, официально не экспортируемого в Европу, — контрабандист с хитрым прищуром мотнул головой в сторону схрона.
— На случай погони предпочту сохранить трезвую голову, — усмехнулся в ответ Керн.
— Погони? — Томас коротко хохотнул. — Вы, конечно, устроили знатный переполох на Пику. Ищейки богача с виллы на вулкане шерстят все паромные переправы и аэропорты, но найти крошечный частный гидроплан среди тысяч островных лагун посреди Атлантики? Для этого надо быть не просто чокнутым миллиардером, но еще и чрезвычайно удачливым, фанатично целеустремленным педантом.
— Опасаюсь, тот кому мы перешли дорогу именно такой, — Бастиан благодарно принял из рук летчика еще теплую буханку хлеба и упоенно вгрызся в хрустящую корочку.
— Тогда прихорашивайтесь и подкрепляйтесь. Ночью полетим.
— А нас не засекут? — с набитым ртом поинтересовался Бас.
— Доктор Керн, эта штука у вас на руке сколько жизней помогла спасти? — с кривой ухмылкой Томас ткнул пальцем в татуировку сердца и, не дожидаясь ответа, добавил, хлопая себя по груди:
—
Вот и мой аист знает тайные тропы. Проложим маршрут — ни один диспетчер глазом моргнуть не успеет.*
Непреодолимая сила влекла Полину к воспоминаниям тезки. Внезапно ожившая родовая ветвь манила прочесть, как книга в яркой обложке, требующая открыть и прикоснуться к страницам, заглянуть хоть одним глазком в чужую загадочную жизнь. Но стоило Клематису протянуть любопытные усики по семейному древу, как некто незримый щелкал по носу и хлопал по рукам. Полина не видела, но чувствовала насмешливую ухмылку и ежилась от обиды, вновь и вновь пытаясь добиться от Белой Розы большего, чем возвращения в мир живых.
— Не пускает меня! — зло процедила девушка идущему рядом Карелу. Они спешно возвращались в хижину, чтобы собраться и покинуть убежище Халлербоса. Новая информация требовала простого и понятного общения по мобильному, а не сложных настроек и туманных толкований незримой повиликовой связи. Почему-то не прося и не спрашивая, Полина знала — Гиностемма поедет с ней и воспринимала это как нечто само собой разумеющееся. Она все еще сердилась на мужчину за откровенное признание в прошлых грехах, за сокрытые в минувшем тайны, но еще больше за собственные обманутые ожидания. Впрочем, задай кто девушке вопрос, Повилика и сама бы не смогла ответить, что же ее так сильно разозлило и обидело.
Карел воспринимал ее перепады настроения и внезапные полу-оборочные припадки видений как должное. Секунду назад она прожигала его полным ненависти и страха взглядом, а через мгновение уже дрожала в заботливых объятиях, утыкаясь носом в пахнущую лесной свежестью рубашку. За минувшие сутки Гиностемма укоренился в ее жизни. А еще Полина была при нем собой — без притворств и ролей, без игр и намеков. Виной ли тому стала недавняя обнаженная эскапада, откровенный ли общий на двоих сон стер личные границы, или мысли, с легкостью транслируемые из головы в голову повиликовым радио, только рядом с Карелом ей дышалось удивительно легко.
— Тридцать лет между жизнью и смертью. У любого разовьется маниакальное недоверие, — продолжая разговор, заметил мужчина и подхватил за локоть споткнувшуюся о выступающий корень девушку. Та в ответ раздраженно повела плечами.
«Ты нервируешь лес», — прозвучало в мозгу. Серые
глаза с настойчивым участием искали контакта с карими, потемневшими от раздражения. Полина все еще злилась: на неподдающийся ее магии Халлербос, на воскресшую тетку, издевательски скрывающую воспоминания, на телефон, потерявший сигнал сотовой сети, но больше всего на копящееся комом в горле иррациональное детское желание прильнуть к материнской груди, скрыться от всего мира и дождаться, когда проблемы решатся сами собой.
— Мне надо домой, — не удержавшись, прошептала вслух и прикусила губу, ругая себя за слабость.
— Мы разберемся, — вторя девичьим переживаниям, Карел одобряюще сжал ее локоть и ускорил шаг.
*
Телефон зазвонил, как только двое мужчин и девушка вышли из чащи к ухоженным туристическим тропам.
— Линеке, ты в порядке?! — голос Лики звенел от плохо сдерживаемой истерики. — Я час пытаюсь до тебя дозвониться!
— Прости, мам, не заметила, что разрядился, — Полина прожгла Карела взглядом, обвиняющим во всех смертных грехах. Мужчина прищурился, усмехаясь, и надел солнцезащитные очки. За черными линзами выражение серых глаз было не угадать, но она готова была покляться — Гин забавляется. Ну и пусть — поглядим, как весело ему будет у них дома, когда Лика устроит нежданному гостю допрос с пристрастием. Кто, как не дочь знает, какой утомительно педантичной и въедливой бывает мать, когда дело касается ее детей.