Глашенька

Перечисляя все эти достоинства, Виталий положил руки ей на бедра, медленно поцеловал в затылок.

Новизна их отношений за три года не исчезла. Может быть, влечение не сделалось сильнее, да это и странно было бы, пожалуй. Но необходимый соблазн в их интимной жизни, несомненно, присутствовал. Учитывая Глашин северный темперамент, для нее этого ощущения легкого соблазна было более чем достаточно.

– Ты преувеличиваешь! – засмеялась она. – Красавицей, да еще соблазнительной меня точно не назовешь.

– Но вот называю же, – возразил он. – И красавицей, и именно соблазнительной. И готов опоздать к ужину, если ты захочешь.

Он взял Глашу за руку и осторожно потянул к кровати, которая виднелась в арочном проеме.

– Лучше после ужина вернемся пораньше. – Она улыбнулась и высвободила руку. – Прогуляемся немного по пустыне – и сразу к себе.

Может быть, Виталий был разочарован, но виду не подал.

– План красивый, – сказал он. – Принимается.

Прогулка вокруг отеля по залитой лунным светом песчаной пустыне в самом деле была хороша. Глаша сняла туфли и шла по песку босиком. Это было очень приятно. И в номер они вернулись в прекрасном настроении, и кровать ожидающе белала под прозрачным, струящимся с потолка пологом…

«Любовь ли это? – подумала Глаша, подходя вместе с Виталием к этой красивой кровати и откидывая невесомый полог. – Не знаю. Но то, что я всю жизнь считала любовью, можно было считать ею лишь по наивности, неведенью, неопытности. А что появилось в моей жизни вместо этого, сейчас… Не все ли равно, как это называть?»

Глава 2

В Москву вернулись за неделю до окончания отпуска.

Собственно, настоящий отпуск был только у Глаши в Музее изобразительных искусств, где она теперь работала научным сотрудником. Виталий должен был ехать с лекциями в Барселону, но это предстояло ему через месяц, и он собирался провести этот месяц дома, в кабинетной работе.

Глаша понимала, что он гордится своей востребованностью, в особенности европейской, и тем, что сам определяет свой рабочий график, и тем, что его доходы не зависят от воли или каприза непосредственного начальника, который хотя и был у него в академическом институте, но начальником все же являлся лишь формально, именно в силу известности Виталия Аркадьевича Вышеславцева в мировых научных кругах.

В его гордости было что-то мальчишеское, но Глаша относилась к этому с уважением. В Виталии вообще не было ничего, что уважения не заслуживало бы. Она иногда даже терялась, когда сознавала это. Впрочем, терялась она раньше, в самом начале их совместной жизни, а теперь это прошло – она привыкла.

– Как ты отнесешься к тому, чтобы помыть фарфор? – спросил Виталий по дороге из аэропорта.

– С пониманием, – улыбнулась Глаша. – Ведь пора?

Мытье фарфоровых статуэток – это был не слишком для нее приятный, но неизбежный ритуал. Виталий, правда, не настаивал, чтобы она в нем участвовала, но Глаша видела, с каким трепетом он относится к этому занятию – он всегда мыл статуэтки сам, не доверяя даже аккуратнейшей домработнице Надежде Алексеевне, – и ей неловко было от этого отстраняться. Тем более что Виталий ценил любые знаки ее внимания к коллекции, и ей совсем не хотелось его обижать.

Вот и сейчас он взглянул на нее с благодарностью.

– Да, пора, – кивнул он. – Сегодня вечером съезжу к маме в Жаворонки, а завтра с утра мы с тобой займемся фарфором.

– Можем и к маме вместе поехать, – предложила Глаша.

Отношения с его мамой – это была отдельная и не самая приятная часть ее нынешней жизни.

Три года назад, переехав к Виталию, решительно переменив все, что казалось ей неизменным, Глаша словно бы со стороны увидела свою прежнюю жизнь. И тут только поняла, в каком странном, неполноценном, выгороженном, как театральная декорация, мире жила до сих пор…

В этом мире была она и был он – всё. То, что составляет мир нормальных людей, и, в частности, такая важная вещь, как отношения с родственниками, было ей просто неведомо; она даже как-то и не учитывала это в своих обыкновениях, планах и надеждах.

Может быть, отчасти дело было в уединенности Пушкинского заповедника, но в основном, конечно, не в этом.

«Не Пушкин виноват, что я как на необитаемом острове жила!» – думала она с обидой.

Обижаться было не на кого. Разве что на себя – сама она позволила превратить свою жизнь в какую-то фантасмагорию, и сама же впала в морок, который позволял этого не замечать.

Как бы там ни было, а с переездом к Виталию Глаша погрузилась в родственные отношения сполна, потому что оказалась в самом центре большой, разветвленной, старинной, укорененной, в чем-то нерушимо крепкой, а в чем-то ошеломляюще разобщенной московской семьи.

Конечно, родственники и у самой Глаши были – мамина сестра с мужем, папин дядя с его детьми, двоюродная тетя по папиной же линии. И во Пскове семья Рыбаковых-Мельниковых жила много лет, и была еще родня на Дальнем Востоке и в Ташкенте, которую туда неведомым и запутанным образом забросила судьба после войны… Но с тех пор как Глашина жизнь сложилась так, как сложилась – а произошло ведь это очень рано, – с тех самых пор жизнь семейная шла словно бы мимо нее.

Иногда она ездила на чьи-нибудь свадьбы или похороны – то в Опочку, то в Великие Луки, – потому что об этом просили родители, но в общем-то вся эта родственная катавасия находилась в слепом пятне ее сознания, и она даже не очень помнила, кто умер, а кто женился; было в ее жизни то, что занимало ее гораздо сильнее.

У Виталия родственников было, может, и не больше, чем у нее, но невозможно было представить, чтобы он позабыл, на ком женился его троюродный брат или с кем перебралась в Германию племянница его мамы. Он помнил дни рождения и даты свадеб – пусть не наизусть, по ежедневнику, но никогда не забывал поздравлять родных с этими праздниками. Он навещал их в больнице и звонил, когда они возвращались из отпусков, чтобы справиться, как они отдохнули. Если бы Глаша вздумала этому удивляться, то он, пожалуй, и не понял бы, в чем состоит ее удивление.

Правда, Глаша благоразумно держала свое удивление при себе, отчасти из такта, отчасти из-за того, что не хотела выглядеть в его глазах дурочкой с переулочка.

Однако знакомство с его мамой все же ошеломило ее так, что она не сумела сдержать свои чувства.

К Глаше никто и никогда не относился плохо. То есть могли, конечно, сплетничать и наверняка сплетничали на ее счет коллеги. Могли завидовать и, пожалуй, завидовали одни ее школьные подружки и снисходительно сочувствовали ее положению другие. Но все же Глаша не вызывала ни у кого явной неприязни, а если вызывала, то, значит, люди считали нужным это скрывать, потому что повода для неприязни она не давала; во всяком случае, так ей казалось.

Поэтому когда Инна Люциановна Вышеславцева встретила ее так, как встретила, Глаша попросту оторопела.

Виталий предложил ей навестить его маму примерно через неделю после того, как она приехала в Москву. То есть когда не в командировку уже приехала, а перевезла к нему свои вещи, уволившись из Пушкинского заповедника. Глаша оценила его тактичность: он не стал знакомить ее с мамой до того, как все было между ними решено, – не стал просить маминого одобрения. Вряд ли оно было ему безразлично, но, видимо, он понимал, как глупо выглядит в глазах женщины взрослый мужчина, который решает или не решает связать с ней свою жизнь в зависимости от того, что скажет на этот счет мама.