Глашенька

– Все, что возможно, мы будем делать. Но честно вам скажу: главным образом из чувства врачебного долга. Даже на ремиссию мы в сложившейся ситуации не рассчитываем.

– Сколько времени… все это будет? – спросила Глаша.

– Месяц, – ответил врач. – В самом лучшем случае. Если такое определение уместно.

С этим она и вошла к папе в палату.

– Ну вот, всполошила тебя мама! – встретил он ее. – Да мне ведь гораздо лучше! Три укола всего поставили, и сразу облегчение. Врачи здесь прекрасные – опытные, внимательные. И что с того, что опухоль? В каком веке живем! Рак не приговор. Ты с Анатолием Васильевичем говорила, с лечащим врачом?

– Нет еще, – покачала головой Глаша.

Она не в силах была сейчас ничего придумывать, чтобы не пересказывать папе слова лечащего врача.

– Так ты скорее к нему пойди узнай, что и как. Они там сейчас насчет операции решают. А я сразу сказал: полностью на ваше, Анатолий Васильевич, усмотрение. У меня этой косности нет, чтобы операцию ни в коем случае. Надо – значит, надо.

– Сейчас пойду, папа, – с трудом проговорила она. – Он пока занят. Как только освободится, сразу же поговорю.

– А вообще ты сюда старайся не ходить, – сказал папа. – Все-таки атмосфера здесь не для женщины молодой. Есть что-то гнетущее, да это и понятно. А разносолов домашних мне все равно нельзя, диету назначили. Так что и сама не ходи, и маму не пускай.

В его старании быть бодрым не было ничего показного, нарочитого – он в самом деле хотел ее успокоить и собирал силы для операции. Он хотел вылечиться. Когда она осознала это, ее охватило еще большее отчаяние, чем прежде, хотя большего, ей казалось, быть уже не может.

В этом отчаянии и нашел ее Лазарь.

Он действительно ее нашел – она сидела в больничном парке и ждала, когда закончится тихий час, чтобы пойти к папе. Лазарь сел рядом на лавочку. Глаша почувствовала его руку у себя на плече. Он осторожно развернул ее и притянул к себе. Она уткнулась лбом ему в плечо и разрыдалась.

– Я с врачом уже поговорил, – сказал он. Его ладонь тихонько поглаживала ее вздрагивающее плечо. – Тянуть нечего – надо его в Штаты везти.

– Это поможет?

Она перестала плакать, подняла на него глаза.

– Не знаю, Глашенька. Но пробовать другие варианты времени уже нет. Визу ему откроют – мы его включили в одну программу, по ней это сразу делают.

– Но мне ведь тоже надо визу! – воскликнула Глаша. И тут же проговорила, побледнев: – О Господи! У меня загранпаспорт заканчивается…

Он даже не заканчивался, а уже закончился, наверное. Как можно было оказаться такой опрометчивой?! Но ведь она не знала… Да какое это теперь имеет значение, знала она или нет!

– Это не имеет значения, – сказал Лазарь. – И не переживай, Глаша. Хоть и был бы паспорт, все равно на твою визу время тратить некогда. Я сам с ним полечу.

– Но он же… – начала было Глаша.

– Поговори с ним. Объясни. Я бы ему не стал навязываться, но не получается по-другому.

Глаша понимала, что папа не обрадуется такому, мягко говоря, неожиданному плану. Но что убедить его вообще окажется невозможно, она все же не предполагала.

Никогда она не видела своего тихого, уступчивого папу в таком гневе!

– Не нужны мне его благодеяния! – За последние дни папин голос совсем ослабел, но теперь в нем слышался металл. – Подольститься ко мне хочет? Не на того напал!

– Папа, ну зачем ему к тебе льститься? – бестолково пыталась увещевать его Глаша.

– А чтоб перед самим собой красиво выглядеть! Чтоб будто и не натворил он тебе всего!

– Он ничего мне не натворил! – Глаша уже теряла терпение.

– Ты свое знаешь, а я свое, – глядя перед собою упрямым взглядом, сказал папа. – И ты меня не переубеждай!

Переубеждать его в том, в чем он уверил себя на ее счет, Глаша и не собиралась. Но убедить его лететь с Лазарем в Америку она так и не сумела.

– Ну не веревками же его связывать! – расстроенно сказала она, когда Лазарь встретил ее возле больницы.

Он выслушал ее сбивчивый рассказ, хмыкнул и сказал:

– Ладно. Придется самому.

И ушел в больницу.

– Сегодня не пускают уже! – крикнула ему вслед Глаша.

Он не обернулся.

Она сидела на лавочке до темноты – поздней, летней. И вскочила, увидев, как белеет в конце аллеи его рубашка, и побежала ему навстречу.

– Ну что? – С разбегу она уткнулась прямо ему в грудь. – Что ты ему сказал?

– Что сказал, неважно, – усмехнулся Лазарь. – Важно, что он летит со мной.

К машине, которая должна была отвезти его ненадолго домой и сразу в аэропорт, папа вышел из больницы на своих ногах, хотя его уже приходилось поддерживать. Глаша вела его до машины вместе с помощником, которого Лазарь прислал в больницу. Мама шла сзади, и, встревоженно оглядываясь, Глаша видела, что ее саму под руки вести впору.

Этот же помощник, молчаливый и вежливый, провожал папу до самолета; Лазарь сказал, что приедет прямо к трапу.

– Он позже приедет, – поспешно сказала она, увидев, что папа озирается, подходя к регистрационной стойке. – Ты не волнуйся.

– Я не волнуюсь. – Папа неожиданно улыбнулся. Улыбка на его осунувшемся, потемневшем лице выглядела так, что сердце у Глаши сжалось в острый комок. – Может, и ошибся я, дочка.

– В чем? – не поняла она.

Он не ответил. Мама расцеловала его, из последних сил сдерживая слезы, потом поцеловала его Глаша… Помощник, ожидавший в сторонке, осторожно взял его под руку и сказал:

– Опаздываем, Сергей Ильич. Пойдемте.

– Да-да, – закивал папа. И вдруг, каким-то быстрым и сильным движением обернувшись к Глаше, глядя прямо ей в глаза, с силой же произнес: – Я бы со спокойным сердцем умер, если б с ним тебя оставлял. А не судьба. И ничего ведь не поделаешь. Береги себя, дочка.

Глаша так растерялась от этих слов, что и ответить ничего не успела. Да, кажется, папа и не хотел, чтобы она что-нибудь ответила: он шел к выходу на посадку так быстро, как только мог, и не оборачивался.