Глашенька

Глаша вышла из школы подавленная. Почему ей казалось, что жизнь, которую она от себя отринула, будет где-то там, отдельно от нее, длиться вечно и нерушимо? Вот она разрушилась, эта жизнь.

Чувство вины пронзило ее остро, резко. Вина была необъяснима. То есть это для посторонних она была необъяснима, и только в том смысле, что ее нельзя было объяснить словами. Но внутри себя Глаша чувствовала вину даже слишком ясно.

Вина эта усиливала ее нетерпение так, что оно стало в ней главным. Нетерпение и тревога.

Поэтому когда она вышла из такси возле особняка на берегу Великой, то мысли о неловкости предстоящего разговора уже казались ей пустячными. Да не казались – пустячными они и были в том мощном перевороте, который в ней происходил.

Глаша видела этот особняк только на фотографиях. Газеты с удовольствием давали его фото, потому что он был выстроен с размахом – не дом, а настоящая усадьба. К тому же, в отличие от большинства строений такого рода, он был отмечен вкусом. Глаша всегда почему-то считала, что вкусом его жены; ей неприятно было думать, что Лазарь и сам мог быть неравнодушен к тому, как выглядит его дом.

Думать так ей было неприятно раньше. Теперь – все равно.

Ворота были распахнуты. Охраны не было. Это было удивительно, потому что пространство перед домом не выглядело заброшенным: аллея расчищена от снега, тут и там виднеются холмики укрытых на зиму теплолюбивых кустов.

У крыльца стоял автофургон. Несколько мужчин выносили из дома и складывали в него ящики и чемоданы. Наверное, это и были охранники.

«Может, Лазарь все время был здесь и вот только сейчас уезжает?» – мелькнуло у Глаши в голове.

Она тут же устыдилась этой детской мысли, похожей на историю из «Библиотеки приключений».

Глаша поднялась на крыльцо. Никто не обратил на нее внимания.

По дому сновали женщины в одинаковых платьях. Они переносили туда-сюда разнообразные домашние предметы и укладывали их в ящики. Конечно, происходил переезд, но чей и куда, неясно.

– Вы к кому? – услышала Глаша.

Это был голос его жены. Глаша поняла это прежде, чем, обернувшись, увидела ее.

Самое удивительное, что она тоже узнала Глашу, – лицо у нее переменилось. Это в самом деле было удивительно. Если Глаша могла ее видеть хотя и не воочию, но неоднократно – по телевизору, на всевозможных фотографиях, – то наоборот быть не могло: Елена Алексеевна Коновницына не могла видеть любовницу своего мужа. Хотя Глашу ведь тоже фотографировали с Лазарем любопытные папарацци местного разлива. Может, эти фотографии публиковались, просто сама она об этом не знала, и все по той же причине – потому что не хотела знать? Наверное, так. Да какая теперь разница!

– Что вам здесь нужно? – глядя Глаше в глаза, спросила Коновницына.

– Елена Алексеевна, я хотела только узнать, где сейчас Лазарь Ермолаевич.

– А почему вы спрашиваете об этом меня? – равнодушным тоном произнесла та.

Глаша ожидала какого угодно вопроса – почему она считает, что ей обязаны отвечать, например. Но, если исключить понятные им обеим оговорки, то выяснять у законной супруги Коновницына, где он находится, было вполне естественно.

Поэтому Глаша расценила встречный вопрос как насмешку, может быть, вполне объяснимую. Как бы там ни было, ее интересовал сейчас только ответ.

– Скажите мне, пожалуйста, его адрес, и я больше не стану вас беспокоить, – сказала она.

– Это что, шантаж? – усмехнулась Коновницына. – Если так, то неудачный. Никакого беспокойства вы мне не причиняете. Я вас в упор не вижу. И вообще, я уезжаю.

– Куда? – машинально спросила Глаша.

Зачем спросила? Нисколько ее это не интересовало.

– В Штаты, – ответила Коновницына. В ее голосе послышалось торжество, которое тут же и объяснилось: – Вы, видимо, уверены, что любовь к вам сделала его полным идиотом. Но нет – семью свою, хоть и бывшую, он обеспечил.

– Почему бывшую? – спросила Глаша. – Вы от него уходите… уезжаете? Вот сейчас?..

Это показалось ей таким странным, таким диким, что она растерялась. От растерянности ее слова прозвучали так, словно она уговаривает госпожу Коновницыну не бросать мужа.

– Ты что, издеваешься?! – воскликнула та. Невозмутимость слетела с нее, как легкий снег с гладкого льда, и так же, как снег, растаяла язвительная вежливость. – Развелись – значит, бывшая! И нечего тут невинными глазками лупать! Стерва ненасытная! Где-е он, дайте а-адрес!.. – с ненавистью передразнила она. – Пришла вынюхать, нельзя ли еще чем поживиться, так и скажи! А ничем ты больше тут не разживешься! Убирайся, пока охрана не вышвырнула! Продан дом, поняла? Продан! И тебе с этого не обломится!

Ярость охватила ее пожаром мгновенно, всю, от пяток до макушки, исказила прекрасные, гармоничные черты.

Глаша ничего не понимала. То есть ненависть к ней его жены была, конечно, понятна, но при чем здесь развод, пожива, почему семья бывшая?..

– Елена Алексеевна, я ничего не понимаю! – Она сама расслышала, что ее голос звучит почти жалобно. Это было стыдно, но наплевать. – Кто с кем развелся?

– А никто ни с кем! – бросила Коновницына. – Не твое собачье дело, поняла? Убирайся ко всем чертям, пока не выпнули.

И, не утруждаясь больше объяснениями, она развернулась на месте так, что взвизгнул под ее каблуками паркет, и вышла из комнаты – исчезла в глубине дома.

«Она совсем не постарела», – невпопад подумала Глаша.

Но раздумывать об ослепительной красоте госпожи Коновницыной, стоя посреди особняка, из которого ей велели выметаться ко всем чертям, было глупо. Да и смысла в этом не было: что здесь она не узнает о Лазаре ничего, ей дали понять более чем ясно.

Глаша вышла на улицу. За те несколько минут, что она беседовала с разгневанной дамой, снова поднялась утихшая было метель. Как всегда это бывало в их северной местности, все кругом взвихрилось сразу и так сильно, что даже здесь, на ограниченном пространстве перед домом, непонятно было, куда идти.

«Сбились мы, что делать нам?» – мелькнуло у Глаши в голове.

Она обозвала себя дурой и, одолевая ветер, поплелась к воротам, которые смутно маячили в сплошной вьюге.

Куда двигаться за воротами, было и вовсе неизвестно. И даже не вследствие Глашиного топографического кретинизма, а просто потому, что добраться до города пешком было невозможно, а представить, что кто-нибудь из здешних обитателей решит подзаработать извозом, – тем более.

Подняв повыше воротник пальто, Глаша пошла направо: решила, что приехала она именно оттуда.

– Постойте! – раздалось у нее за спиной.

Ей показалось, что это просто вскрик ветра, но она все же остановилась, оглянулась. Высокая мужская фигура темнела в проеме ворот, приближаясь.

Когда фигура приблизилась совсем, Глаша поняла, что это не мужчина, а мальчик. И не высокий он, а просто долговязый, как страусенок или птенец еще какой-нибудь крупной птицы.

– Постойте, – повторил мальчик. – Вы зачем в лес идете?

– Разве в лес?

Глаша смотрела на него как завороженная.