Глашенька

– На поездку машину наймешь, – продолжила та. – Я тебя с одним мужиком сведу, он порядочный, довезет куда надо и лапать не будет.

– А остальные…

– А что остальные? Баба есть баба, мужик есть мужик. Он ее хочет, она или дает, или нет. Ну а если она не дает, то он по-разному себя повести может. Тут важно не ошибиться. Короче, подведу тебя к водиле.

– Люда, сколько я тебе должна? – без обиняков спросила Глаша. – Не за квартиру – за советы?

– За советы – сколько дашь, – вздохнула та. – Отказываться не буду, извини. Жизнь у нас тут сама видишь какая.

– Как ты тут живешь! – вырвалось у Глаши.

– Так последние деньки доживаю. В Оленегорск буду перебираться. Там рудник пока работает.

– Урановый?

– Дался тебе этот уран! – засмеялась Люда. – Обыкновенный. Ладно, отдыхай. Постель в шкафу бери. Чай-сахар на кухне. Еда есть у тебя?

Еды у Глаши не было, но это не имело значения: есть все равно не хотелось. Она кивнула.

– Я в соседней квартире, – сказала Люда. – В дверь стучи, если что.

Люда ушла. Глаша закрыла дверь на замок и на цепочку. Машинально закрыла – страшно ей не было. Все, что вывалил на нее этот мрачный город, не имело значения так же, как отсутствие еды, и холод в дороге, и тьма полярной ночи. Если бы эти препятствия оказались непреодолимыми, то стоило бы уделить им внимание. Ну а раз они, можно считать, остались позади, то и нечего о них думать.

Постель в шкафу была слежавшаяся, от нее шел затхлый запах. К счастью, в ванной комнате хотя и было мрачно и убого – потрескалась масляная краска на стенах, покрылась ржавчиной ванна, – но текла из крана вода, притом даже теплая. Помывшись, Глаша выпила чаю с сахаром, легла на диван и выключила свет.

Сон не шел, да она и не надеялась. Слишком тревожные мысли ее одолевали, чтобы она могла ожидать для себя сна.

Теперь, когда ничто внешнее не требовало ее участия, вопрос, который она не разрешала себе задавать, заполнял ее всю – тревожил, сжигал, мучил.

Она без размышлений сказала долговязому мальчику, что поедет к его отцу, да и не сказала только – в самом деле поехала. Но чем будет для нее этот приезд, чем он будет для Лазаря, этого она не понимала ни тогда, ни тем более теперь.

«Я не видела его три года, – думала Глаша. – Я не думала о нем три года. Скорее всего, и он не думал обо мне. Мы ведь и расстались потому, что наша жизнь превратилась в сплошную невыносимую оговорку, и сколько же она могла длиться, она нас измучила! И вот теперь явлюсь к нему незваная… – Она представила его тяжелый взгляд и содрогнулась. – Да еще после всего, что с ним случилось, без меня случилось, после того как меня не было с ним, когда это все случилось… Что он скажет мне? Что я ему?»

Бессонная ночь простиралась перед ней, как сплошные снега Заполярья. Невозможно было ее одолеть, но и миновать – невозможно.

Глава 9

– Дура ты блаженная. – Люда даже по лбу себя постучала для убедительности. – Ты что думаешь, мужик, да еще на зоне, это тебе лебедь белый? Божий дух ему нужен? Ни жратвы не везешь, ни курева. Белье постельное не взяла! Девки молодые к зэкам едут, и те соображают. А ты-то баба взрослая – и никакого понятия. Баловал он тебя, видать, вот и разбаловал на свою голову. Ладно, не переживай, – смягчилась она, взглянув на Глашино расстроенное лицо. – Сейчас не прежние времена, что надо, везде все купишь. Я Виктору скажу, чтоб к магазину тебя подвез. В стекле только ничего не бери – не разрешают. Круп бери побольше: кашу ему будешь варить, супы всякие.

Что все необходимое можно купить и в Регде, мало утешило Глашу. Дело было не в том, что она не привезла продукты и постельное белье из Пскова. Но ведь она даже не подумала об этом… Мысли ее были заняты только тем, что Люда презрительно назвала «Божьим духом». И Глаша была совершенно согласна с Людиным к ней презрением.

Молчаливый Виктор с равнодушным, каким-то помятым лицом довез ее на своей раздолбанной «девятке» до магазина. От расстройства она скупила там все, что показалось ей мало-мальски пригодным для еды, даже овощные консервы в огромных железных банках. В результате сумки, которые продавались здесь же – вообще, ассортимент местного магазина явно был приспособлен для посещения зоны, – получились такими, что Глаша с трудом оторвала их от пола.

«Житана» в регдинском магазине не оказалось. Глаша вспомнила – Лазарь говорил, что его проще покупать за границей. Она купила крепкий красный «Голуаз», хотя аляповатый вид упаковки заставлял подозревать, что произведен он где-нибудь неподалеку, на местном оборудовании.

Из-за «Житана» она расстроилась особенно.

– Консервы не пропустят, – бросив короткий взгляд на ее сумки, сказал Виктор.

«Рентген у него в глазах, что ли?» – сердито подумала Глаша.

– Люда сказала, только в стекле нельзя, – возразила она. – А эти жестяные.

– Все равно прикопаются, сотню лишнюю сдерут. Садись, поехали уже.

Утром, выглянув в окно, Глаша испугалась, что поездка не состоится – такой кружил на улице ветер, такой валил снег. Но оказалось, что снег с ветром и морозом – удачное сочетание: снег сухой и легкий, дорогу сразу же разметает, и заносов на ней нет.

Дорога пронзала громадные снежные пространства, как стрела, летящая в цель. Только цель неясна была в сплошной метели.

У ворот колонии Виктор взял у Глаши деньги и спросил, не подождать ли ее.

– Может быть, я… – начала было Глаша. Но тут же себя оборвала: – Не надо ждать.

Объяснение с начальником колонии – Люда сказала, что его зовут Геннадий Петрович Анушкин, и велела передать от нее привет, – оказалось гораздо проще, чем Глаша предполагала. Во всяком случае, долгих объяснений ему от нее не понадобилось.

– Заявление на свидание Коновницын не подавал. Сюрприз решили сделать Лазарю Ермолаевичу? – с усмешкой перебил он ее объяснения. – Он вас не ждет, а вы вот она, приехали? Так ведь так такие вопросы не решаются.

Глаша достала конверт с заранее приготовленными деньгами и положила на стол перед Анушкиным. Тот бросил взгляд на конверт и снова усмехнулся.

– Я не об этом, – сказал он. – По деньгам он и без вас решит. – И многозначительно добавил: – Если сочтет нужным. Сочтет, вы как думаете?

Глаша молчала. Она не знала, что ответить на этот вопрос. Молчание висело в духоте кабинета. Анушкин первым нарушил его, видно поняв, что от Глаши толку не добьешься.

– Ладно, – сказал он. – Идите в гостевой дом. Как отсюда выйдете, сразу направо, потом налево до упора. Там барак такой длинный, не перепутаете. Скажете, что я вас прислал и чтобы комнату вам отвели. Квитанцию выпишут, в бухгалтерии оплатите потом. Идите и ждите.

– Спасибо, Геннадий Петрович, – сказала Глаша.

– Сумки забирайте, Глафира Сергеевна, – с усмешкой напомнил он, когда она уже стояла у двери. И повторил: – Идите и ждите.

Она шла и ждала. И потом, когда уже вошла в комнату, расположенную в самом конце барачного коридора, то села на стул и ждала тоже. Она не отводила взгляд от двери. Это было самое мучительное ожидание, которое она знала в жизни.

В глаза ей потек пот, и она догадалась, что не сняла платок. Размотала платок, положила на стол. Метель гудела за окном, снег бился в стекло. Она встала, подошла к окну, прислонилась к стеклу лбом. Оказывается, несмотря на пот, лоб у нее был такой холодный, что она даже оконного холода не почувствовала.