Гностицизм
Шрифт:
«Когда-то я верил, что Гностицизм представляет собой четко-определенный феномен, принадлежащий к религиозной истории Поздней Античности. Конечно, я был готов согласиться с идеей о различных продолжениях античного Гностицизма, и даже что из спонтанного формирования взглядов на мир, в различных времена, отличительные гностические черты проявлялись снова. Однако вскоре я понял, что был, на самом деле, наивен. Не только Гнозис был гностическим, но католические авторы также были гностическими и Неоплатоники тоже, Реформация была гностической, Коммунизм был гностическим, Нацизм был гностическим, либерализм, экзистенциализм и психоанализ тоже были гностическими, современная биология гностична, Блейк, Кафка, Йейтс были гностиками… Я также познал, что наука является гностической и суеверия тоже… Гегель — гностик, Маркс — гностик. Все вещи и их противоположности в равной степени гностичны» (Jacob Taubes, ed., «Gnosis und Politik» 290)
Одно важное обстоятельство, связанное с этим заявлением, сильно упускается из виду в Америке. В Европе термины «гнозис» и «гностицизм» почти всегда используются как синонимы. Предположение о том, что термин «гнозис» должен описывать состояние сознания, а «гностицизм» указывать на гностическую систему, никогда не возникало. Использование классического определения
«В реальности, «гностицизм», как и «протестантизм» — это слово, которое потеряло большую часть своего смысла. Как мы нуждаемся в точности относительно того, кем именно был «протестантский» автор — кальвинистом, лютеранином, анабаптистом или кем-то еще, — та же определенность требуется нам в отношении «гностиков» (New Oxford Review, 1991, 28-29)
Политическая путаница, традиционалистские фантазии и академические неясности
Одно из самых запутанных мнений о гностицизме пришло из области политической науки. В своих лекциях для фонда Уолгрин в Чикагском Университете в 1951 году, ученый-эмигрант Эрик Вогелин встал на защиту того, что он называл «классической и христианской традицией», и против того, что он воспринимал как «рост гностицизма». Он продолжил этот начальный залп в нескольких книгах («The New Science of Politics», многотомной «Order and History», и «Science, Politics, and Gnosticism») и стал пророком новой теории истории, в которой гностицизм играл скверную роль. По словам Вогелина, все современные тоталитарные идеологии в некотором смысле духовно связаны с гностицизмом. Марксисты, нацисты и все остальные, кого славный профессор нашел достойными порицания, на самом деле являются гностиками, вовлеченные в «воплощение эсхатона» посредством преобразования общества в рай на земле. Так как гностики не признавали обычный христианский эсхатон рая и ада, Воегелин заключает, что они должны были быть вовлечены в милленаристский переворот земного существования. В тоже время, Вогелин признает, что гностики считали земную реальность безысходно дефектной. Можно только гадать, как такая реальность может быть преобразована в условиях земной Утопии. То, что предполагаемые гностики Вогелина ничего не знают об историческом гностицизме и ему не симпатизируют, нисколько не тревожит автора. Они гностики, и все тут.
Путаница, созданная Вогелином, только усугибилась благодаря многочисленным консервативным политическим мыслителям, большая часть которых была связана с католицизмом. Томас Молнар, Тило Шаберт и Стиван МакНайт были последователями теорий Вогелина, несмотря на очевидные противоречия. С точки зрения Молнара, гностики несут ответственность не только за весь современный утопизм, но также за современную чрезмерную людскую привязанность к науке и технике. Научный мир, говорят эти люди, по сути гностическое мировоззрение, из-за которого людей считают за машин, а общества превратились в механистические коллективы. Политизированный взгляд на Гностицизм продолжает иметь своих приверженцев, хотя они все чаще набираются из рядов фанатичных экстремистов. Гностики по-прежнему предстают как опасные подрывные элементы в желтой прессе и запутанных конспирологических памфлетах, «разоблачающих» масонов, сатанистов и прочих вредителей. Между тем, уважаемые консервативные мыслители отбросили гностическую проблему. Некоторые, подобно ученому и бывшему американскому сенатору С.И. Хаякава, подвергли Вогелина и его теории жесткой критике и насмешке. Другие мнения, которые вызывают путаницу, принадлежат писателям, стремящимся доказать, что внутри имеющегося множества религий существуют тайные традиции гнозиса, которые не тождественны «еретическому» гностицизму ранних христианских веков. Олдос Хаксли в своей работе «Вечная философия», выпущенной в 1947 году, пропагандирует вид гнозиса, который является, в сущности, тайным, отведенным для элиты, обнаруженным на рассвете истории и переданным через различные религиозные традиции, где он по-прежнему присутствует, несмотря на его якобы несовместимость с официальными догмами этих традиций. Точка зрения Хаксли почти соответствует более радикальной позиции, разделяемой традиционалистами, такими как Рене Генон и Фритьоф Шуон (той частью биографии Генона, которую его последователи, как правило, склонны скрывать, является период, когда он был епископом в Гностической Церкви Франции, а также видным масоном и эзотериком. Он повернулся спиной не только к гностицизму, но также и к христианству, когда обратился в суннитский ислам). Хаксли никогда не осуждал никого, кто называл себя гностиком. Остается только пожелать, чтобы подобное можно было бы сказать и о традиционалистах. Последователи Генона часто жестко критиковали ранних гностических учителей в манере, напоминающей древних полемистов подобных Иринею. Традиционалистское разделение ранних гностиков на «ложных» и «подлинных» отражает критерии, которые нереальны, если вообще не своевольны. Современные исследования показывают, что в течение первых трех или четырех столетий после Рождества Христова, еще не существовало никакой подлинной ортодоксии и, таким образом, также не было и ереси. Вместо этого, многие религиозные учения, включая гностицизм, процветали бок обок. Конечно, существовали разногласия, но произвольное экстраполирование критериев ложности и достоверности из этих полемик не представляется оправданным. Редакция 1988 года библиотеки текстов Наг-Хаммади содержит длинное послесловие, озаглавленное «Современная обоснованность гностицизма». Его автор, Ричард Смит, делает обзор множественных изменений западной культуры, которые проявляют связь с гностицизмом. Мы могли бы надеяться, что именно здесь, наконец-то, нам удалось бы отыскать правильное определение гностицизма и перечень современных писателей и мыслителей, которых можно рассматривать как его представителей. К сожалению, это не так. Смит перечисляет множество важных фигур восемнадцатого века и далее, которые сочувствовали Гностицизму. Однако, он, кажется, предполагает, что мало у кого из их этих мыслителей было адекватное понимание гностицизма, и поэтому они скорее злоупотребляли этим термином. Смит обвиняет историка восемнадцатого века, Эдварда Гиббона, к примеру, в «злонамеренной лжи» из-за ссылки на гностиков в лестных терминах (очевидно, что Гиббон не был согласен с презрением, которым гностицизм одаряли церковные отцы, но разве это делает его лжецом?). И гностические, и манихейские симпатии Вольтера представлены
как мотивированные исключительно его противостоянием церковной власти. Но, может быть, великий философ имел и другие причины для своих взглядов? Хорошо известно, что Вольтер был ярым масоном; он мог почерпнуть подходящую информацию о гностиках из эзотерических течений тайных братств его времени. Может быть, он был причастен к знаниям, неизвестным Смиту. В том же ключе, Смит предполагает, что Юнг присвоил гностицизм, превратив его в психологическую теорию: «Юнг взял дуалистический миф целиком и поместил его внутрь психики», пишет Смит. Подобные обвинения критикуются в первой главе. Как ни странно, среди критики, направленной против Вольтера, Юнга и других, Смит не предоставляет нам то, что он считает подлинным определением гностицизма. Гиббон неправ, Вольтер и Юнг неправы, но кто же тогда прав? Мы не находим ответа на этот вопрос. К счастью, существует также множество информированных и справедливых мнений о гностицизме среди писателей. Итальянский ученый Джованни Филорамо в «Истории гностицизма» обращает внимание на тот факт, что писания Наг-Хаммади были положительно восприняты широкой общественностью, в частности потому, что «определенные области культурной панорамы продемонстрировали склонность и определенную чувствительность к текстам, рассматривающим феномен, который они и сами некоторым образом помогали сохранить». Одним из людей, сохранивших жизнь гностицизму, был близкий товарищ Юнга, гностический исследователь Жиль Киспель, который долго и упорно работал над связью между древним валентинианским гнозисом и другими учителями современного гнозиса современной аналитической психологии. Он видел, что гностические усилия были направлены на постижение онтологической самости, идеально в этом соответствуя глубинной психологии. Основная работа Киспеля по этой теме называется «Gnosis als Weltreligion» (1972), и в ней детально объясняется взаимосвязь юнгианской модели с гностическими учениями. Киспель, подобно самому Юнгу, не сводит гностические учения к глубинной психологии, но скорее указывает на глубинную психологию как на ключ к пониманию гностицизма. Другой ключевой фигурой в переоценке античного гностицизма является Ганс Йонас. Будучи учеником философа-экзистенциалиста Мартина Хайдеггера в 1930-е годы, Йонас обратил свое внимание на мудрость гностиков и увидел в них древнее родство с экзистенциалистской философией. Экзистенциалистский пессимизм земного существования и его высокая оценка опыта в противовес теориям, таким образом, нашли своего предка и аналога. Несмотря на критику гностического «нигилизма», Йонас был одной из наиболее значимых фигур, наряду с Юнгом, привнесших гностические учения в современные перспективы. Его книга «Гностическая религия» остается одной из классических работ в этой области. Связь, осуществляемая Киспелем и Йонасом между гностицизмом прошлого и живой философией настоящего, имела критическую важность и вплотную подошла к тому, чтобы обеспечить гнозис и Гностицизм жизненно-необходимыми определениями. Вопросы, которые ставили древние гностики (и на которые давали ответы), оказались вовсе не нелепыми и странными, скорее это были ранние рассуждения на темы, которые в нашей современности подняли Фрейд, Юнг, Кьеркегор, Хайдеггер и многие другие.В поисках определения
Поиск определений никогда не был легок, особенно в области социальных наук. В этих дисциплинах большое внимание должно быть уделено тому историческому контексту, в котором развивались убеждения и деятельность. Решающие различия и сходства в нюансах, тоне и тонкостях настроения представляются более важными, чем суровые и жесткие определения. Дискуссии о гностицизме, казалось бы, включают в себя такие тонкости, и вполне возможно, что не так-то много может быть решено посредством определения. Тем не менее, существующий хаос вокруг определений гностицизма служит основанием для попытки сделать это.
Для понимания гностицизма, пишет Ганс Йонас, необходимо иметь нечто подобное музыкальному слуху. Этот вид внутренней чувствительности действительно является более важным, чем любой набор определений. Тем не менее, природа мыслящего ума требует определений, а когда их нет, появляется тревожность. Настоящий гнозис, конечно же, не имеет отношения к ним. Осмыслить задачу можно только тогда, когда воздействие гностического опыта угасает. Великий переводчик Д.Р.С. Мид очень хорошо выразил это, когда написал: «Просветленная душа, покидающая свою тюрьму, чтобы погрузиться в свет бесконечности, может вспомнить проблески Видения Славы, только когда снова вернется на землю» («Simon Magus», 49). Следующее краткое изложение гностических представлений следует рассматривать как сборник таких «проблесков Видения Славы», а не как перечень религиозных догматов в обычном смысле:
1. Существует первоначальное и трансцендентное духовное единство, из которого исходит бесконечная манифестация множественности.
2. Проявленная вселенная материи и разума создана не первоначальным единством, но духовными существами, владеющими низшими силами.
3. Одной из целей этих создателей является вечное отделение человека от единства (Бога).
4. Человек состоит из смешанных элементов: внешний его аспект — творение рук низших создателей, тогда как высший аспект есть падшая искра конечного божественного единства.
5. Искры трансцендентной святости спят в своих материальных и ментальных тюрьмах, их самосознание притуплено силами материи и ума.
6. Дремлющие искры не были оставлены конечным единством; наоборот, к их пробуждению и освобождению, прилагаются постоянные усилия, исходящие из этого единства.
7. Пробуждение сокровенной божественной сущности в человеке происходит через спасительное знание, называемое «гнозис».
8. Гнозис не обретается благодаря вере, или выполнению добродетельных поступков, или послушанию заповедям. Все это в лучшем случае служит лишь подготовкой для получения освободительного знания.
9. Среди тех, кто осуществляет пособничество дремлющим искрам, особо почетную и важную позицию занимает женская эманация единства, София (Мудрость). Она принимала участие в сотворении мира и с тех пор остается проводником сирот человеческих.
10. С древнейших времен истории посланники Света отправляются из конечного единства с целью продвижения гнозиса в людских душах.
11. Величайшим из этих посланников в нашей исторической и географической матрице был нисходящий Логос Божий, проявленный в Иисусе Христе.
12. Иисус осуществлял двойное служение: он был учителем, сообщающим инструкции касательно пути гнозиса, а также иерофантом, передающим мистерии.
13. Мистерии, дарованные Иисусом (которые также известны как таинства) являются могучими средствами постижения гнозиса и были возложены им на его апостолов и их преемников.
14. Через духовную практику мистерий (таинств), а также неустанное и стойкое стремлению к гнозису люди постепенно могут продвигаться к освобождению от всех ограничений, материальных и других. Конечной целью этого процесса освобождения является достижение спасительного знания и, вместе с этим, свободы от воплощенного существования, а также возвращение в конечное единство.