Год палача

– Боже мой, Максим, как в человеке могут одновременно уживаться ангел и дьявол?! Я не могу этого понять! Не могу. Честно говоря, мне очень жаль его. Неужели он не понимал, что… губит свою душу?

– Понимал, Ириша, потому и приговорил себя. Знаешь, после всего происшедшего я стал понимать его мотивацию, состояние его души и думаю, что он не так уж и не прав в своём выборе. Именно поэтому я решил уйти из Управления, а вовсе не из–за ранений. Бороться со злом в системе, которая его же и воспроизводит, – это сизифов труд. Я устал заниматься этим. Видимо, он тоже.

– И ты что же, разделяешь его представления о справедливости? – с тревогой спросила Ирина.

– Отчасти – да. Раньше я был его противником, причем непримиримым, а теперь стал не столь категоричен… Но ты не беспокойся, по его пути я не пойду.

– Я знаю… – ответила она и подошла к окну, задумчиво глядя на медленный вальс пушистых снежинок. – Вот и год прошёл… Что нам принесёт новый?

– Новую жизнь, новые радости и… испытания. Но я верю, что вместе мы обязательно будем счастливы.

Марьин долго не мог заснуть, находясь под впечатлением полного событий и встреч прошедшего дня. Чтение дневника помогло ему восстановить утраченные куски прошлого и заполнить прорехи в памяти. Теперь он довольно ясно представлял себе, что произошло с ним за этот очень трудный год, принесший ему не только тяжёлые испытания и разочарования, но и любовь замечательной девушки. Только ради этого стоило жить…

Засыпая, майор подумал: "Этот год был годом Палача… Я никогда не смогу забыть этого парня. Он здорово встряхнул меня, заставив посмотреть на мир иначе. Чёрт побери, но он во многом прав!"

Усталость взяла своё, и Марьин заснул, видя во сне полудокументальный фильм, срежиссированный им по дневнику Палача…

Глава 2

ПАЛАЧ

Свет фар резал снежную пелену, с трудом пробиваясь сквозь плотную пелену снегопада. Дорога, укутанная и обледенелая, едва угадывалась в этом белом хаосе, и приходилось быть в постоянном напряжении – я вел машину по старой трассе, петляющей вдоль берега Волги и скачущей по крутым холмам. "Нива" легко преодолевала подъёмы и уверенно мчалась вперёд на шипованной зимней резине, наматывая на колеса километр за километром.

Путь был неблизким, я специально выехал затемно, в надежде добраться до Автограда к вечеру, пока ещё не свирепствуют гаишники на стационарных постах. Родной город… Чёрт побери, даже не верится, что я возвращаюсь! Конечно, после пятилетнего вынужденного изгнания хотелось бы вернуться по–другому, открыто и без опаски, но что поделаешь, если за эти пять лет жизнь мало изменилась к лучшему.

Я поймал себя на мысли, что оперирую понятиями из "Советской России" или "Правды", которые случайно недавно полистал. Но, чёрт побери, разве так уж не правы эти газеты? По–прежнему в стране бал правят мафиози и продажные чинуши, по–прежнему во всем царит беспредел, а честным и порядочным людям приходится ежечасно бороться за выживание… Всё – как прежде, только кто–то стал ещё богаче, а кто–то ещё беднее. Нет, я не против капитализма, я за предприимчивость и инициативу, я за здоровую конкуренцию, за святое право частной собственности и свободу, наконец. Но то, что происходит в России–матушке уже который год, не поддается никакому определению. Бардак!

Впрочем, конечно, он кое–кому очень выгоден. В мутной водице легко ловить рыбку, не видящую расставленных сетей. Удивительно, как за столь короткое время сколачиваются гигантские состояния! Может быть, их владельцы изобрели, наконец, средство от рака или СПИДа и дали человечеству избавление от этих страшных болезней, получив заслуженное материальное вознаграждение? А может, они стали делать лучшие в мире телевизоры и компьютеры, раскупаемые нарасхват в Японии и Америке? Нет! Ни то, ни другое, ни третье! Ни один из них ничего такого не изобретал бессонными ночами, работая по шестнадцать часов без выходных. Мозги наших "Эдисонов" работали и работают совсем в другом направлении. Все их мысли заняты одним – как обмануть других и не ныть обманутыми самим, как украсть побольше и побыстрее, да так, чтобы не попасться. В этом они проявляют просто чудеса изобретательности.

Еще раз упрекните меня за резкость, но вот такой у нас капитализм! Такая вот свобода! Свобода грабить, воровать и убивать. Свобода для тех, у кого деньги, власть и сила, а для остальных – свобода продаться с потрохами за гроши или влачить полунищенское существование. И народ глотает все это дерьмо, народ терпит, как терпел и раньше… Единственное, на что его хватает, так это покричать на митингах и пикетах, помахать флажками, самое большое – объявить голодовку или забастовку. Ах, как страшно! Болтовни много, дела мало. А Васька слушает да ест…

Нет, с меня хватит! Мое терпение лопнуло! Я больше никому не позволю грабить и унижать себя. Я объявляю войну всем этим подонкам, какую бы личину они ни носили. Я заставлю их познать, что такое страх. Страх будет преследовать их всегда и повсюду, вымотает их и сведет с ума, и, обезумев, они начнут пожирать друг друга, как пауки. Я буду убивать их всегда и везде, насколько хватит сил и возможностей. Только так, хирургическим путем, можно остановить раковую опухоль преступности…

Перемахнув через очередной холм, я вдруг заметил стоящий у обочины вагончик, а рядом с ним "чучело" в до боли знакомой форме. Внизу, за холмом, виднелось село. "Когда эти черти поставили здесь пост? – раздраженно подумал я, сбрасывая скорость. – Раньше его здесь не было". Гаишник взмахнул своей "волшебной палочкой", и я, тихо выругавшись, затормозил. Сержант шел ко мне как–то неуверенно, словно боясь поскользнуться. Я приготовил документы, наблюдая за ним в зеркало и прикидывая в уме, к чему он может придраться. У меня все было в порядке, но спорить в подобных случаях – все равно, что говорить с инопланетянами. Они всегда правы…

Гаишник подошел к машине и наклонился к опущенному стеклу. На меня пахнуло перегаром. Все понятно, парню нужно похмелиться. И, словно в подтверждение моей догадки, сержант с обезоруживающей простотой заявил:

– Мужик, я не буду ничего смотреть… Дай на бутылочку.

Я понимающе улыбнулся и ответил, доставая деньги из бумажника:

– Хорошо… Двадцатки хватит?

– Хватит, – сержант взял бумажки и махнул рукой: – Езжай…

Я отъехал от него и, миновав село, прибавил газу. На душе остался неприятный осадок от этого маленького инцидента. Черт, ну почему любой самый незначительный человечишка, состоящий на государственной службе и имеющий хоть малейшую власть, непременно желает воспользоваться ею в своих личных интересах? Боже, насколько развращено наше общество! Считалось, что во времена застоя оно загнивало. Что ж тогда происходит сейчас? Сейчас оно просто смердит, прогнив насквозь. А еще считаем себя великой державой! От всего величия только и осталось, что усохшая "одна шестая" да ядерные ракеты, а в остальном как были варварами, так ими и остались. Неужели этому безумству не будет конца?! Неужели мы обречены на самопожирание и вечные страдания? Неужели мы никогда не будем цивилизованными? Сколько я ни задавал себе эти вопросы, ответов не находил. Слишком мрачной и безнадежной была реальная жизнь…

Подобные невеселые размышления посещали меня частенько, с тех самых пор, когда рухнули мои радужные надежды на возможность создать честным трудом и талантом свое собственное дело, почувствовать себя, наконец, Человеком, а не никчемной букашкой, от которой ровным счетом ничего не зависело, как бы ни старался. И я был близок к своей цели. Моя небольшая фирма стояла на пороге большого успеха, давшегося ценой долгого неимоверного напряжения. Но тут до нас дотянулись щупальца спрута, алчного и безжалостного. Мы, как могли, сопротивлялись, но… силы были слишком неравные. В конце концов, мафия задушила мою фирму, высосав из нее все, что только было возможно, и она тихо умерла, а вместе с ней умерли надежда и вера… Единственное, что не смогли заграбастать бандиты, были наши мозги и наши идеи – наш единственный настоящий капитал.

Создать новое дело на пустом месте уже не было ни сил, ни возможностей… Но мы все же рискнули вновь, за что жестоко поплатились друг и партнер заплатил за это жизнью, а я был вынужден, бросив спасать семью и себя, укрывшись в захолустье. Итог печален: жена, не выдержав жалкого существования и постоянного страха, забрала дочь и уехала к родителям.

За эти прошедшие пять лет я с ней почти не виделся. Хотя, как мог, помогал. Я уехал туда, где идеи еще ценятся. Мне все же удалось вновь встать на ноги, вопреки всему и всем. Теперь у меня за рубежом несколько фирм, а личный годовой доход составляет миллион в долларах, о чем не мог даже мечтать в то время… Казалось, живи и радуйся. А выяснилось, что жить, не вспоминая, я не могу. За свой успех я заплатил слишком большую цену. Слишком большую, чтобы можно было все простить и забыть. Нет, я ничего не забыл и ничего не простил тем подонкам, что исковеркали мою судьбу и убили моего друга. А сколько еще таких же загубленных жизней и разбитых судеб на их совести…