Голоса на воде
Шрифт:
* * *
Совсем неотличима от крыла,внизу запруда встала,толща снегаеё — столбом — укутала до дна:дном, глядя с неба, кажется поверхностьеё. Снег, самолёт пока летятв непротивоположных направленьях,вода, смыкаясь с воздухом, твердеети обрастает инеем-пером:вдохнула вместо воздуха лишь пух.* * *
Мамина эсэмэска: «На улице сильный ветер».Сильный ветер раскачивал между двумя домами,как в гамаке, бумагу или пакетик,от четвёртого этажа до девятого этажа,приземистая старушка стояла у выцветшего куста,вино полыхало, как щёки, в сужающемся бокале.Не ненавидь — ему это не поможет,левым плечом пожми, отгоняя беса,вспомни, как охраняют, как окружают горытропу, на которой выходит за корнем кореньиз твёрдой сухой земли, и тропа выводит.Озеро распахнулось, бьются в лицо стрекозы,божьи коровки ягодками брусникипадают с неба, которое тоже спасают горы.Видно с балкона четвёртого этажа,как наклоняются вправо деревья
* * *
Когда-нибудь договорим —наговоримся до прощенья,до угасающего, — Римчетвёртый — всё же возвращенья.Мне больно, но не виновата,не знаю, что ещё сказать,кого ещё подушкой мятой,забывшись, поутру прижатьк охладевающему — ровностучит постылое «прости» —сердечку, яблочку, подробно,сквозь пальцы, вслух произнести.* * *
Видишь слово, оканчивающееся на «е»?Сердце, кашне, налегке,канапе, буриме, брекеке —птицы в руке, в реке.(Утром открыла форточку —отчётливым голосом Беллы АхатовныАхмадулиной: «Славься, славься!»Оцепенела, вылезла посмотреть —никого, только люди шумят да отцветшиеветви глаза отводят.)Молчание? Любование? Упоение?Питие? Пение? Зрение? Удивление?Неостановимые чтение и течение?Некрупные, пёрые, серенькие, пегие. * * *
возьмёт дыхание спасётмоё дыхание спасётне утоли не уходине утоли не уходия выйду утром на балконв начале тающей зимыбелею я — тепло-теплозимыи снизу круглым малышомбарахтается на снегусмотрю дышудышу* * *
Над беззащитными кошачьими ушамине бояться одичать:пирацетам, циннаризин, новопасссит,вдруг вспоминалось, и пожаловалась:— Книга: кость обложки,мякоть сердца в ней, как в рёбрах,кровь под кожей —но отдельно от меня. * * *
Быстро-быстро течёт водав Ангаре, я смотрела на зеленоватую Ангару,но мне снится вода очень яркая — купорос —море, море и волны. Во сне я знаю, что вижу сон,сон во сне: синий ладан, прохладный свет в глубине,это твой сон, его для чего-то показывают мне.Только что её заставляет так быстро течь,так бежать, торопиться спрятаться, иль она —безусловно, душа — не знает, что всем видна,что изменчивость тела лишь подтверждение быстроте,быстроте молчаливого страха, податливости его,да, прозрачна душа, но видима тень её.Своенравница: в ней отражению не успетьпоглядеться в себя, если только она не лёд,и когда она лёд, те, кто в небе, слетаются посмотреть,и тогда она с ними — в охапку, мёртвая — говорит.Лёд сгорает в огне разговора и собеседник.Я бегу, я бегу, я бегу, я бегу, молчу. * * *
Как ты меня одолевал —сижу с закрытыми глазами,завязав.Дрожат и тают на воде упругой листья.Два яблока со сморщенною кожей:зелёное и красное, без гнили,лежат не рядом, словно старики.* * *
Во всех моих сгораниях, во мнеживёт и дышит, воздухом летаетжелание, вкушённое вовне,оно не утихает, но оттает.Попробуем безбольно воплотитьугаснувшее было мановенье,и отвернуться, снова возвратитьдругое тленье,которым продолжаюсь и живуи вижу превращение воочью —лови меня, скажу, приобнимуи истлеваю, обращённа в клочья. * * *
А. И.
Боль в белокожий воздух бросив,её из воздуха открыв,я принимаю эту осень,как зимний и тревожный Крым.Она сияет. Он сияет.Я подошла. Подобралалисток, который потеряетизгиб и мягкость, порвала.* * *
Екатерине Боярских
Глаза, чтобы плакать ими,ладонь, чтобы прикоснутьсяк холодному лбу. Цветы итрава, и нельзя вернутьсятуда, где начало лета,там дремлет огонь напрасно,и боль, как причина света,беспомощна, но прекрасна.* * *
Ты улыбаешься во снеи день холодный согреваешь,меня напрасно обнимаешь —меня с тобою рядом нет.А про улыбку я самапридумала, тебя не видя,я всё равно согрелась, выйдяиз помрачения ума.* * *
Я никого не назовуиз тех, кто рядом был со мной,из тех, кем мучилась, любя,кого забыла.Так происходит наяву —идёшь по улице весной,ещё не веря, что тебя… —происходило.Пообещай, что назовёшьне имя, но одно из техвдвоём
изобретённых слов,прикосновений,и если это будет ложь,то не такая, что во грех:ты с той секунды будешь нови откровенен. * * *
Мне так вчера понравилосьостаться незамеченной,кормить тебя черникою,чего ни говори.И я тебе, не жалуясь(всё жаворонок, жаворонок),протягиваю ягоду,лиловую внутри.* * *
Ты забываешь обо мне.Ну что ж, как хочешь —напророчишь:я во снене видела, как мы с тобой вдвоёмплывёмв Итаку.Наказанный Уайльднам не являлся,не нахлынула свобода,и волнойна берег мой не выбросило утлыйчелнок — его растерянный прибойубил, как жертву кораблекрушения.Ты мой,где б ни скитался, сколько б ни молчал,ни делал больно, больно, делал больно,ни всхлипывал во сне. И по ночаммы порознь да не вымолим друг другау бога Адриатики и ветраневольно,не забудем позабытьзабыть о том, что с юга не летаютистёртые до поцелуя письма,явсё напишу и так, и до, и вместо,и после, в темноте, от слёз солёной,развенчанная новая невеста. * * *
Желание тебя обнятьпереплетается с желаньемуснуть, желаньем отменятьсегодня утром все дела. Яего так жадно обниму,так смело побегу навстречу,что совершенно не замечу,как снюсь ему.* * *
Возьмёт меня за ручку, и пойдёмв кино, и есть мороженое, питьконьяк, и слушать то, что зазвучитв машине той, которая помчитдомой.Сегодня я не видела его,и мысль о нём сверкала, как вода,безмолвно отражающая светогней вечерних, льющихся воследза ней.И вот ночное время истекло,растаяло мороженое, выпитконьяк — он пьяный, пьяная она,она, пожалуй, более пьяна,чем он. * * *
Н. К., К. В.
Сообщества, в которых я состою, —смутившиеся сообщества.Что это?Объяснял мне Андрей Хлобыстинв день моего двадцатишестилетия.Мы едем в автобусе из Петергофа,в метро до центра:— Её лицо холодное и злое,ногти синеватые, как у негров.Я пытаюсь расслышать, покуда несётся поезд.Какое-то время молчит.— Однажды я ехал в метро, покурив грибов,тьфу ты, понюхав, — короче, понятно — этакем-то приведённая и рассаженнаятолпа метроидиотовувиделась мне как картина Босха:мальчик с плеером щёлкал зубами,раскачиваясь и лая,бабка с кошёлкой — оборотень в очках —обросла чешуёй и шерстью.Окостенев, еле выбрался на Гостинку.У тебя же такое было?— Да, — вру Хлобыстину я, напрягая связки, —было! Кошмар! Я тебя понимаю!— Видишь,и она для меня такая, такое чудо —вище, в непрерывном трипе не угасаетжелание так обнять её, чтобы слезламерзкая чешуя.Мы выходим в город,в котором я состою,город, который оброс Венецией,колыхаютсяводоросли, отовсюду воняет тиной,я, раздвигая, бегу, понимая: рано,ты ещё не отважился, я свободна,прошлое надвигается.Вот и дом,он, конечно, чужой, но дом,я включаю свет —потемнело —звонок —голос ленивый, ясный:— Здравствуйте, Лена дома?Другая ночь,я стою на Литейном мосту,вглядываюсь в поднимающуюся воду.— Пойдём, — окликает меня мой случайныйспутник, —собака уже замёрзла.Как собаку зовут? Не помню,чувствую, как заползает под кожу сентябрьскийветер,ты в это время ёжишься в самолёте.— Пойдём.Мне оттуда запомнилось — ванна, свечи,день, я никак не могла его разбудить, собакаскулила не переставая, лизалась, я вышла,притронув дверь,уставилась в оцепеневшие ветви.Потом провожал меня, целовал в скулу.Петроградка всосала в себя мои слёзы, горе.Успокоилась: Петергоф.— Вот уже десять лет мы на этой скамейке,над нами смеются звёзды,мы говорим про Даньку (героя романа. — Л.),только Сунцова третья, —чуть оборачивается та,о которой рыдал Хлобыстин.Покуриваю, молчу.Ксюша ставит чайник,Звонит телефон, она тянется через меня: — Алло?В каком это изоляторе? Следственном? Почему?Замолкает. Меня неожиданно крупно колотитдрожь.— Передам.Мне, с улыбкой: — Лена, он не в Америке.На таможне нашли четыре и три десятых,он в темнице сырой. Какоесегодня число? Двенадцатое. Вчера.Год две тысячи первый. Сейчас будет чай.Уходит.Если бы тьма опрокинула нас — едвавышедших из холодящего утра пешком в Москву,я бы тебе улыбалась, не говоря,ты бы, о, ты бы, прищуриваясь, молчал,не было бы ни Венеции, ни рубля.Дай мне такого утра, и убежатьдай мне, я, захлебнувшись, потом верну —только бы повторять, только состоятьв летнего моря сообществе юрких рыб,плача, стирая слёзы твои волной,гаснет всё то, что было, потом верну.Поделиться с друзьями: