Город смерти

Вадим вынул пистолет, направил дуло в висок, зажмурился. Холодный курок впился в палец. Легкое нажатие — и все закончится.

…Растрепанные нити тумана висят в воздухе, пульсируют, гладят кожу. Словно по велению мысли, тучи разошлись, в разрыв выглянуло солнце — туман заиграл всеми цветами радуги. Приветствуя светило, качнулись верхушки елей. На папоротнике горела рубиновым капля росы.

Почему все это так жалко терять? Вадим распластался на траве и замер, жадно вбирая ощущения, запахи, звуки.

* * *

Молчание нарушает Леон:

— Дизайнер. Вставай — и вперед.

— Не могу, — говорит Вадим то ли обреченно, то ли с удовлетворением. — Хреново мне — не видишь? Слушай! Может, ты меня пристрелишь? Что тебе стоит, а?

«Чего тебе стоит, а?» эхом отзывается в сознании. Он что, думает, что убивать для Леона все равно что справлять нужду? И обо мне он так же думает? В глубине души, за коконом отстраненности, ворочается злость. Холодея, смотрю на крошечную тварь, укоренившуюся в почве. Минуту назад мне хотелось прикончить Вадима. Растоптать. Размазать по земле тонким слоем. Сейчас во мне зреет, заслоняя Вселенную, странное чувство — смесь жалости и гадливости. Лет восемь назад я поймала огромную ярко-желтую гусеницу, посадила в банку с травой — мне интересно было, что вылупится из куколки. Но гусеница оказалась зараженной, через пару дней из нее полезли черви…

Вот Вадим. Как жалко! Все могло быть так красиво. Ноет в груди, сдавливает горло. Нет, не зареву. Он недостоин. Он меня предал и даже этого не скрывает.

Катится слеза по щеке. Щекотно. Слизываю ее. Черт. Я же его ненавижу, почему тогда?.. И откуда эта надежда — глупая, абсолютно пустая и все равно цепляющаяся за жизнь?

— Сандра, — шепчет Вадим, поднимаясь. — Помоги мне, я не могу сам — жить люблю. Потом будет больно. Пожалуйста!

И снова кашель. Вадима скручивают спазмы, целюсь ему в голову, перед глазами пелена слез. Вроде его приступ закончился. Отплевываясь, он с мольбой смотрит на меня.

— Извини, что так получилось, — продолжает он, в уголке губ надувается кровавый пузырек. — Пусть я сволочь, я гондон, но даже гондон заслуживает человеческую смерть. Добей!

Леон поджимает губы. Потирает подбородок. Держусь из последних сил.

— Идем отсюда. — Леон разворачивает меня и толкает вперед. — Вверх по туману. Давай. Ну же!

Бреду по молочной реке, обхватив плечи руками. Не хочу к чужакам. Без Вадима его мир для меня пуст и бессмысленен.

— Ноги — выше! — командует Леон. — На землю смотри, не наступи на эту хрень.

Все равно. Туда или сюда… Я словно соскальзываю в бездну по слизистому склону. Не за что зацепиться, чтоб хоть на миг замедлить падение. Как будто болен не Вадим, а я, и чем больше проходит времени, тем ниже, ниже… Еще секунда — и удар меня расплющит о бетон.

Внезапно я понимаю, что одна в тумане, переливающемся то ультрамарином, то пурпуром. Вздрагиваю от выстрела, замираю. Раздвигая папоротники, появляется бледный до синевы Леон.

— Спасибо, — шепчу я и инстинктивно прижимаюсь к нему. — Не будет так мучиться.

Бездна. Бездна, полная тумана… Леон наверху, он бросает веревку. Хватаюсь. Какие у него холодные пальцы! Подтягиваюсь, помогая себе ногами. В черную пасть воронки летят комья слизи.

— Пожалуйста, держись! — Леон меня встряхивает. — Я все понимаю… Но ты должна быть сильной. Нам нужно отсюда выбираться.

Иду за ним как на привязи, а перед глазами — то ли обреченное, то ли умиротворенное лицо Вадима.

Эпилог

Голова раскалывалась… блин, да она уже раскололась. Здравствуй, смерть, вот ты какая. Но лежать удивительно мягко. Это где он может лежать? На сырой земле, не иначе.

— Вадик! Ва-адик! — знакомый голос, родной даже.

— Вадим! Кто-нибудь, вызовите «Скорую»! — и этот — знакомый, родной, но неприятный.

Вадим понял, что у него есть глаза, и открыл их. Над ним склонились люди, которые не могли здесь быть. В раю нет места Кощею, а в аду нет места Настеньке. Грудь у нее колышется.

— Очнулся! Очнулся!

Очнулся?! Настя, Кощей, еще какие-то сотрудники на заднем плане, чьи имена он так с ходу и не вспомнил. Вадим схватился за голову: болит, родимая, а волосы — вот они, волосы на месте, никто их не стриг.

— Что со мной было? — выдавил он.

— Обморок. — Настенька прямо-таки лучилась от счастья.

— Вот что, сударь, — ого, новое словечко в лексиконе Кощея, — ступайте-ка вы домой. И за руль не садитесь.

Вадим отказался от провожатых. Покачиваясь, глупо улыбаясь, прошаркал к лифту. Как — за руль не садись? Тут же Эйприл, блин, как он соскучился. Он соскучился по воздуху, воняющему бензином, он стосковался по ковролину на полу, по своим волосам, по джинсам и рубашке навыпуск. Украдкой провел ладонью по щеке: гладкая!

Сон, просто сон, закончившийся, как и положено кошмару, смертью и пробуждением. Лучевуха побей такие кошмары, в общем.

В конце была боль. Можно было, Господи, этим и закончить. Господи, незачем было показывать мне, как я разваливаюсь на куски, оставаясь в сознании.

Вадима пробил холодный пот. Вот ведь воображение: рак, живущий сам по себе, мутант, пожирающий все на своем пути, совершенный паразит.

Вадим повел плечами, стряхивая остатки кошмара, осмотрелся. Субъективно-то прошло недели две… Счет дням потерял. На стенах — новые плакаты подчеркнуто патриотического содержания, да еще и с церквями-куполами. Интересно, когда повесили, утром, что ли? Или от удара случилась амнезия и действительно прошло… день? Два? Месяц? Да, наверное, так и есть. Небось Кощей, старый коммунист, выбил у РПЦ крупный заказ. Живем. Это вам не «Папа — не пей!».

Лифт подъехал, тренькнул, Вадим загрузился, привычно нажал на кнопку — палец коснулся прохладного металла. Совсем крыша поехала! Тут же, справа, она была! Ага, вот. Лифт вздохнул и качнулся, спускаясь. Башка раскалывается, мозги как кисель, перед глазами все плывет.

Ну, через Фили ехать не стоит, лучше — по Кутузовскому. И не из глупых суеверий, а чтобы не нервничать лишний раз.

Потому что было больно. Не просто больно. Горело тело — изнутри, горела душа, которую, казалось, тоже пожирала эта тварь. Он выл, пока оставались легкие, выдирал с корнем папоротник и вырывал клочья мха, пока оставались пальцы… Он чувствовал, как горлом все выше и выше лезет тварь, хотя лезла она наверняка по позвоночнику… Не лезла. Не было этого. Кошмар, привидевшийся, когда Вадим грохнулся в обморок и головой ударился.

И сейчас он забудется, июльское московское солнце растопит образ Леона, спокойно и деловито наводящего пистолет. «Прощай, Дизайнер. В аду увидимся». Дикий, животный страх смерти и поверх него — благодарность за избавление.

Лифт остановился, и Вадим выскочил, словно спасался от призрака. Кинулся вдоль ряда машин к Эйприл. Вот и его мотоцикл, вот и будочка охраны. Как всегда, играет музыка. Вадим прислушался. Многоголосый хор исполнял а капелла, протяжно и торжественно:

Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу, на славу нам! Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, Царя, Царя храни! Боже, Царя храни! Славному долги дни Дай на земли! Дай на земли! Гордых смирителю, Слабых хранителю, Всех утешителю — все ниспошли!