Город смерти

Вадим замер. Ну и вкусы у охраны. Что, монархисты? Слушают гимн перед завтраком, обедом и ужином для прочищения чакр и отмывания кармы?!

Эйприл была прекрасна… Вадим стоял перед ней в нерешительности, забыв о гимне, плакатах на стенах. Прекрасна и любима. И… это была не его коняшка. Вроде все так же, на первый взгляд — модель не изменилась, и окраска, и хром деталей, и обивка сидения. Но это НЕ ЕГО мотоцикл! Вадим не забыл бы его за две субъективные недели и один объективный рабочий день. Он и не забыл. Он просто приложился головой. Ему за руль не стоит.

Здесь недалеко, можно на метро, а можно поймать такси. Вадим сжал виски. Наверняка сотрясение, в метро толкаться не стоит, а вот сейчас руку поднять — и остановится желтая машина «с шашечками».

— Куда едем, сударь?

Сударь… Мода новая, что ли? Мимо него прошла?

Таксист, к удивлению Вадима, был русский парень, опрятный, свежий, как с картинки про колхоз и донскую вольницу. В такси работало радио:

Будь нам заступником, Верным сопутником Нас провожай! Нас провожай! Светло-прелестная, Жизнь поднебесная, Сердцу известная, сердцу сияй!

Еще один монархист с гимном! Развелось же! Вадим уселся рядом с водилой, не уточняя цену, назвал адрес. Парень покосился с подозрением, но промолчал, рванул сразу. Дорога гладкая, Москва — свежая. Приятно смотреть на чистых, аккуратно одетых пешеходов, на разноцветные автомобили… Ей-богу, как во сне. Реальность воспринималась, как будто он в кресле кинотеатра, стоит открыть дверь, и… Что за дурацкие мысли? Все хорошо! Жизнь прекрасна!

…Приятно не влипнуть в пробку, за двадцать минут домчать на Гоголевский, увидеть его пыльные липы, стенды с картинами — продолжение торговых рядов Арбата.

— С вас три пятьдесят, сударь.

— Офигел?!

Три тысячи? Этот вьюнош что же, думает, в центре сплошь миллиардеры живут, денег не считают? У-у, морда рязанская!

— Три рубля пятьдесят копеек, сударь, и извольте ругань прекратить-с. По счетчику.

Вадим прикрыл глаза. Так. Все. Глюки.

— Командир… — прохрипел он. — Погоди. Я сегодня упал, головой приложился. Еще раз — сколько?!

— Три целковых и пятьдесят копеек, сударь… Вам дурно?

— Дурно, — согласился Вадим, не открывая глаз.

В бредовости ситуации было что-то привычное.

— Вы здесь проживаете, сударь?

— Здесь, здесь. Бабушка-покойница жилье оставила, — в тон странному водителю откликнулся Вадим.

— Так ежели плохо… Я понимаю-с… Бывает. Вы тогда ступайте, сударь, денег не надо, только лекаря позовите. Дойдете или довести-с?

— Дойду. Спасибо. Что-то я, правда…

Вадим, не переставая бормотать слова благодарности, выбрался из автомобиля. Так. Спокойно. Машина — обычная желтая «Волга». Вот родной дом. Вот Гоголевский бульвар, слышен детский смех. Нормально.

Вадим обогнул здание. Странно, однако, что-то не так… У подъезда на лавочке сидел здоровенный мужик, одетый во фрак. И лузгал семечки. Шелуху аккуратно сплевывал в ладошку.

Вадим попытался прошмыгнуть мимо.

— Куда-а! — возопил мужик радостно. — Ну-ка стой!

— Домой, отцепись.

— Домо-ой? Половой новый, что ли? Тогда правильно, нечего с парадного шляться…

— Живу я здесь. И половой жизнью тоже.

Дядька раззявил пасть. Шелуха прилипла к нижней губе.

— Вали-ка ты, жилец. Пока полицию не позвал.

«Сумасшедший», — решил Вадим. И сама мысль вызвала острое чувство дежавю. Он уже так думал, совсем недавно, когда не понимал… правильно. Когда не понимал Сандру. Волосы на голове шевельнулись.

— Подожди… Подождите, сударь. Позвольте… Я сегодня сильно ударился, вы не подумайте. Кажется, я не в себе. Но я уверен, что живу в этом доме, в пятнадцатой квартире, и бабушка моя, покойная, здесь жила.

— Какие квартиры? — мужик смотрел уже с сожалением. — Эк тебя. Я здесь уже полтора десятка лет дворецким: сначала при старом барине, теперь вот — при молодых господах. Нет здесь квартир, здесь же аристократов дома, не мужиков. Понимать надо.

— Нет. Квартир. Да. Понятно. Барин. Дворецкий. А год сейчас какой?

Мужик вздохнул тяжело.

— Ты, парень, лучше к лекарю ступай. У тебя совсем с головой плохо, а ведь на пьяницу не похож, чистый, грамотный. Амнезия, видать. Ничего, вылечат… А год сейчас — две тысячи третий от Рождества Христова. Ну как? Осознал?

— Осознал. Вспомнил. Я в Жулебино живу.

А если нет Жулебина? Если ЗДЕСЬ его нет? Ничего, все спишем на амнезию…

— Тю. Ну тебя занесло. Ступай в метро тогда… Пятак на проезд есть?

Вадим обшарил карманы. Вытащил кошелек, добротный, кожаный. Его собственный. Внутри были незнакомые деньги. Рубли…

— Есть, спасибо.

Он махнул дворецкому рукой и побрел в сторону «Кропоткинской». Интересно, метрополитен имени кого? Как станции называются? Почему выросли волосы, откуда кошелек с деньгами?

Вадим присел на лавочку. Кроме бумажника при нем был паспорт и права. В паспорте значилось: «Вадим Вечорин. 1979 года рождения. Русский. Зарегистрирован по адресу: Московская губерния, село Кучино…» Кучино?! Какое еще Кучино, где это Кучино?! Вот ведь влип. Ну за что, Господи? В теле своего двойника, полностью вытеснив его сознание, в чужом мире, в чужом времени. За что?

Вадим поднялся и направился к реке. Храм Христа Спасителя оказался на месте, правда, выглядел старше. А прямо перед будочкой «Кропоткинской» (здесь — станция «Гоголевский бульвар») стояла доска информации. С одной стороны — схема, с другой — фотопортрет. На Вадима с понимающей улыбкой смотрел круглолицый, усатый, вельможного вида мужчина чуть за сорок. В мантии. В белом мундире. Надпись под портретом гласила: «Боже, храни царя Димитрия I».

Вадим опустился на брусчатку, закрыл лицо руками и рассмеялся.

Перед его глазами бежали, отстреливаясь, по изгаженному дрянью лесу, Леон и Сандра. Бежали к редеющему туману перехода в дивный, новый мир.

Конец первой книги