Государь

Приняв совсем уж скорбный и печальный вид (хоть глаза властителя и скрывала повязка, но лишним это точно не было), епископ кротко напомнил:

— Даже апостол Петр трижды отрекался от Спасителя ради спасения своей жизни он нечестивых язычников. Милосердие есть удел истинно сильных государей…

— Н-да?

Видя, что носитель рубинового венца задумался и вроде бы заколебался, Валериан Протасевич мягко развил первый успех:

— Тоже заповедовал и апостол Павел в послании своем к Римлянам. Ты же помнишь стих девятнадцатый? «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию; Ибо писано: Мне отмщение, и Я воздам — говорил Господь!».

Задумчиво хмыкнув, Великий князь продолжил свой путь, но уже гораздо медленнее, не заставляя главного католика своей страны несолидно торопиться.

— Значит, предлагаешь отпустить их без наказания, положившись на волю Вседержителя… Молви-ка мне, Валериан: а что бы сделал на моем месте какой-нибудь король-католик? Не будем вспоминать христианнейшего Филиппа Испанского и то, как он усмиряет бунтующих протестантов в Нидерландах, возьмем кого-нибудь поближе: хоть бы и французского Карла, девятого этого имени. Так как, помиловал бы наш брат Каролус уличенных в воровстве против его трона и веры?

— Э-э… Веры, государь?

— Ну как же? Разве не сам Спаситель заповедал мирянам отдавать кесарю-кесарево, а Богу-Божие?.. А еще что-то говорил о том, что любая власть суть от Бога проистекает, и потому надобно законным государям преданно служить и повиноваться.

Помявшись, каноник виленский все же заявил, что и Карл Валуа не чужд милосердия, и непременно бы помиловал бунтовщиков. Ну, хотя бы на первый раз — к примеру, взяв с них клятву не участвовать более ни в какой измене. И конечно, это хорошо бы сказалось на отношениях с Католической церковью и некоторыми щедрыми прихожанами оной… Очень кстати в переходе дворца появились и потерявшие любимого повелителя князья Острожский и Олелькович-Слуцкий в компании великого гетмана литовского Ходкевича — которых он еще вчерашним днем пригласил на нынешнюю обеденную трапезу.

— Что же, Валериан, я, как и ты, верю в промысел Божиий, и потому вот тебе мое слово: сейчас у нас первая декада августа? Если правитель франков мирно почтит память святого Варфоломея, то я помилую всех запятнавших себя предательством и изменой — пасторов, служек и насельцев Риги. Без какого-либо выкупа, о котором ты мне намекнул: и более того, я перестану доискиваться, какие монастыри и костелы Литвы помогали бунтовщикам деньгами, оружием и иным прочим — хотя Гохард Кеттлер уже развязал язык, и писцы не успевают заполнять за ним все новые допросные листы.

— Государь, я…

— Но если сложиться иначе, то все католические обители, запятнавшие себя изменой пред троном, будут закрыты — а бунтовщики останутся там, где пребывают ныне. Клянусь о том при благородных свидетелях.

Два князя и один магнат тут же склонили головы, подтверждая что да, услышано и засвидетельствовано. Благочестиво наложив на себя крестное знамение в православном каноне, которое тут же совершенно машинально отзеркалил католический иерарх (разумеется уже на свой манер), Димитрий Иоаннович абсолютно искренне провозгласил:

— Да будет на все воля Его, и пусть нас рассудит Вседержитель!..

[1]Барбарис обыкновенный — плоды, настой листьев и отвар коры этого кустарника применяют в акушерско-гинекологической практике и кровотечениях, связанных с воспалительными заболеваниями, так же при заболеваниях пе­чени, почек, желудка и при ревматизме.

[2] Чага, или берёзовый гриб — стерильная (бесплодная) форма гриба, относящегося к виду Трутовик скошенный Чаще всего встречается на берёзах в виде темных наростов, отчего и получил народное название «чёрный берёзовый гриб». Используется в медицине как противоопухолевое и противогастритное средство.

[3] Отверстие в стене или крыше для выпуска дыма от очага или печки, так же для вентиляции помещения.

[4] В таком обозначении не было ничего унизительного (скорее наоборот) — термин «холоп царский» подразумевал приближенность к трону, службу непосредственно царю, что было очень почетно, и не несло никаких элементов крепостной зависимости.

[5]Торговая казнь — публичное телесное наказание, введённое Судебником 1497 года. Название происходит от места проведения — на торговых площадях. Также торговую казнь называют «скрытой смертной казнью». Битье кнутом было болезненным и рассекало кожу до плоти. В среднем, человек мог выдержать до 50 ударов, после чего умирал от болевого шока и кровопотери. В Судебнике количество ударов точно не регламентируется — право определения наказания отдается судье, который мог назначить как 10, так и 400 ударов кнутом.

[6] 1573 от Р.Х.

[7]Библейская книга Ветхого Завета, состоящая из 150 или 151 (в православных греческом и славянском вариантах Библии) песен (псалмов), излагающих благочестивые излияния восторженного сердца верующего при разных жизненных испытаниях.

[8] Старорусская мера веса, принятая (скорее всего) по золотой монете, была равна 4,27 г

[9]Наперстянка пурпурная, или Дигиталис — ценное лекарственное растение. Экстракт наперстянки долгое время оставался единственным и незаменимым препаратом для лечения хронической сердечной недостаточности; в то же время при передозировках он является опасным ядом.

[10] Одно из народных названий очень полезного растения — Иван-чая.

[11] Славянское название туберкулеза.

[12] Народное название Пармелии бороздчатой. Обладает бактерицидным, мягчительным, кровоостанавливающим, антисептическим и отличным ранозаживляющим действием, является сильным природным антибиотиком.

[13] Легочного туберкулеза.

[14]Кёльнская марка — основная единица измерения массы драгоценных металлов в Германии, а также других странах Европы. Её вес составлял 233,856 грамма, соответственно алхимику назначили в качестве испытания произвести чуть больше двух с половиной тонн чистого серебра.

Глава 11

Глава 11

Люди простые и множеством знаний не обремененные, слыша о делах правления, тут же представляли себе нарядный и светлый Большой дворец в Вильно; покрытый золотом трон в просторной зале с висящими по стенам гербовыми знаменами, и восседающего на нем правителя. Обязательно в шапке Гедиминовой, огненно-алом великокняжеском корзне — и с цельнозолотым скипетром в державной руке. Разумеется, близ трона должны были находиться и смысленые мужи из Пан-Рады, с коими девятнадцатилетний властитель постоянно держал совет и вершил ту самую таинственную «расправу дел государевых»; ну и придворные, стоящие чуть поотдаль, вперемешку с разными просителями и искателями великокняжеских милостей…

В отличие от черни, к коей ясновельможное панство зачастую относило и безземельную шляхту (ибо по сути своей это была горластая голытьба с саблями на поясе), титулованная знать доподлинно знала, что настоящие дела вершатся отнюдь не в Тронной зале. Да, там оглашались грамоты малых статутов и звучали высокие повеления, там проводили Вальные сеймы и принимали редких пока посланников из сопредельных стран — но истинное средоточие власти было в Кабинете молодого Великого князя Литовского, Русского и Жемойтского. Именно в тиши богато обставленных покоев велись неспешные разговоры на серьезные темы, именно там принимались все важные решения; и именно туда властитель призывал радных панов ради их мудрого совета. Даже разовый доступ за толстые двери Кабинета, собранные из благородного дуба, украшенные искусной резьбой и узорами из солнечного янтаря — был явным и несомненным признаком благоволения Димитрия Иоанновича, кое все большее число его верных подданных желало обрести. Ибо литовская шляхта, привыкшая при последних Ягеллонах к определенной вольнице и свободе, постепенно начала ощущать на своем загривке властную длань молодого Рюриковича. Обманчиво мягкую, и почти всегда обернутую в бархат ласковых слов — но могущую при желании в единый миг стать невыносимо тяжкой и поистине стальной, сжимающей непокорную шею до жалобного хруста ломающихся позвонков. Незавидная судьба Ливонии и всех тамошних баронов наглядно продемонстрировала всему благородному сословию и католическому духовенству, что Великий князь традиций соседей-поляков не приемлет, и любой рокош[1]запросто утопит в крови. Да и пример покойного пана Глебовича, мягко говоря, не вдохновлял магнатерию на нарушение писаных законов Литвы: мало кто из ясновельможных панов был готов говорить одну лишь правду на великокняжеском суде. И непривычно им было сие, и чревато такими последствиями, что иным проще было бы сразу бежать из Литвы куда подалее — чтобы не четвертовали перед тем, как повесить коротко и высоко.