Гранд
Шрифт:
Максимилиан общество женщин всегда любил и чувствовал себя с ними хорошо. Так называемых длительных связей с женщинами он не устанавливал. Не по каким-то религиозным убеждениям, не из-за целибата или стремления сохранить чистоту. Он, правда, всегда был более религиозным, чем его товарищи, но с какого-то момента его гораздо больше увлекала трансцендентальность веры, а не ее моральные запреты и вызванный ими страх грядущего наказания за грех. В религии его более всего восхищало и увлекало то, что можно назвать «культом любви». В этом он видел ее самый глубокий смысл. И по его мнению, речь шла не только о любви к Богу. Его больше интересовала та любовь, которую благодаря, а может быть, вопреки вере могут испытывать люди. Тут, на земле, обычные люди, погрязшие в грехе. Он именно поэтому писал в Тюбингене свою дипломную работу, посвященную теме беспримерного преследования физической любви католической церковью во времена Средневековья, а потом, в Гейдельберге, развил эту тему в своей диссертации, анализируя взгляды
Он прекрасно знал, что может сделать с людьми чрезмерное и неукрощенное желание, страсть. Особенно то острое желание обладать, которое часто путают с любовью, заставляющее людей давать друг другу фальшивые клятвы и обещания. Причем часто – уже дав эти клятвы другому в прошлом. Он много раз разговаривал на эту тему с людьми, которые считали, что могут рассчитывать на утешение или хотя бы на совет. Причем, что удивительно – чаще ему приходилось говорить об этом с женщинами, чем с мужчинами, хотя последние гораздо чаще клянутся в вечной любви и изображают эту любовь, чтобы получить доступ к телу женщины, а иногда и нескольких женщин сразу. Чтобы получить ответную безусловную любовь и полную отдачу.
В его жизни был случай такой безусловной всепоглощающей любви. Ее звали Мариса, и в Тюбинген она приехала из Швеции, хотя по происхождению была кубинкой. Она получила возможность учиться по линии ООН, должна была изучать в Тюбингене информатику. В Швеции у нее закончилась виза, и благодаря вмешательству влиятельной эмигрантской организации с Кубы она оказалась в стокгольмском Агентстве по делам беженцев, который вместе с ООН опекает политических беженцев. Именно Агентство по делам беженцев финансировало ее обучение в Германии и подало прошение о немецкой визе для нее. Максимилиан познакомился с Марисой в ресторане, где она подрабатывала официанткой. Его отец праздновал в этом ресторане присвоение ему очередного звания. В этот вечер она покорила Максимилиана своим смущением, своим испугом перед «неизвестным миром Германии и немцев». А еще, как он теперь думает, той самой своей сексуальностью, которая все время волочилась за ней, словно фата. Когда на следующий день во время завтрака на вилле его родителей обсуждали прошедший вечер в ресторане «Розенау», его отец с укором заметил: «А я и не подозревал, что ты производишь такое неизгладимое впечатление даже на официанток. Иногда эта латиноска наклонялась к самому твоему уху, как будто хотела исповедаться, а весь профессорский состав пялился тогда на ее голые ноги».
Максимилиан помнит недовольство и опаску, прозвучавшие в голосе отца, и грустный взгляд матери. Он помнит также, что в полном соответствии с правдой заявил: «Она не шептала мне на ухо ничего, что касалось бы твоих профессоров, она даже не знала, что ты и есть главный герой вчерашнего спектакля и виновник торжества и что именно ты будешь платить по счету, я не сказал ей даже, что ты мой отец, и представь – я не стал ей нравиться меньше из-за этого!»
Он начал встречаться с «этой латиноской». Она его захватила, очаровала, околдовала, опутала. Он забыл все, что знал о «чрезмерном и неукрощенном желании». Но он не перепутал его с любовью. Он действительно любил. Первый раз в жизни и по-настоящему. И был уверен, что она тоже. Столько общих планов у них было, столько признаний, столько рассказанных друг другу сокровенных тайн. Он экономил на всем, чтобы им поскорее поселиться вместе. Жил, словно одурманенный неведомым доселе хмелем. Он не хотел, чтобы она проводила вечера вне дома. Он брал подработку – переводы на английский и итальянский, чтобы она не была вынуждена подрабатывать в ресторане и могла сконцентрироваться исключительно на учебе. И он не распознал, что она вообще не учится, а вечерами возвращается вовсе не из университета. Узнал он об этом случайно. Все адресованные Марисе письма, которые приходили из государственных органов, первым читал он. Она сама его попросила об этом. Однажды он открыл серый конверт с печатями миграционной службы. Из письма следовало, что Мариса утратит право на пребывание в Германии, если немедленно не предоставит подтверждения о том, что она внесена в список студентов на текущий семестр. Она не отвечала на его звонки и смски. Испугавшись, он помчался в деканат, чтобы поскорее взять нужный документ и в тот же день выяснить все в миграционной службе. Сама мысль о том, что Мариса должна была уехать из страны, приводила его в трепет. В деканате сообщили, что Мариса-Лизетта Манрике «не изучает информатику на нашем факультете уже больше пяти месяцев». Ему пришлось в это поверить, потому что испуганная его реакцией пожилая женщина, сидевшая за столом, показала ему подписанный деканом официальный приказ об ее отчислении с его личной печатью. Он сел в автомобиль и ездил, как в бреду, по тем местам, где они бывали вместе. Потом вернулся домой и стал ждать ее. Вечером его что-то толкнуло, какое-то предчувствие – и он поехал в тот ресторан, в котором впервые встретил ее. Еще со стоянки, через окно, он увидел ее, сидящую за
столиком с пожилым мужчиной в голубой рубашке. И как она поцеловала его и начала гладить по щеке.Он снова вернулся домой, нашел в ящике бутылку водки. Когда ночью она вошла в кухню – он был пьян. Пил он очень редко. Он сидел со стаканом в руке на деревянной табуретке, прислонившись к стене и холодильнику. Она сообщила, что «после лекций они всей группой пошли в клуб». Дрожащим от бешенства голосом он рассказал ей о своем визите в деканат и о том, как плакал вечером на паркинге перед «Розенау». Уже из коридора она крикнула:
– Неужели ты думал, что я потрачу свою молодость на такое нищее ничтожество, как ты?!
А потом она хлопнула дверью и ушла.
Больше он никогда ее не видел.
Больше года он пытался вылезти из депрессии, мрачной безнадежности и отчаяния. Помогала ему в этом мать, которая делала все, что могла. Отец ни разу даже не спросил, почему это Макс вот уже несколько месяцев как не улыбается, почему у него трясутся руки, почему у него ввалились щеки и кожа стала серой, почему у него поседели виски и он горстями пьет таблетки?
А еще ему помог Бог. Точнее, вера в то, что каждое страдание имеет какой-то глубокий, скрытый смысл и что каждому нужно нести свой крест. Атеисту или агностику было бы в этой ситуации труднее. Помогла ему также и физическая удаленность от Тюбингена, когда он переехал в Гейдельберг. И работа, в которую он окунулся с головой. Работа, особенно та, которая поглощает всего тебя и которая нравится, всегда отнимает много времени. В том числе время на деструктивную печаль, бесконечные воспоминания и припадки ощущения собственной никчемности, ненужности и одиночества.
После защиты диссертации он в течение трех лет был адъюнкт-профессором в университете в Гейдельберге и работал над докторской, когда его пригласили на должность пастора в Лейпциг. Это предложение пришлось как нельзя более кстати. Максимилиану к тому времени до смерти надоело оторванное от действительности и не имеющее ничего общего с реальной жизнью теоретизирование, академические теологические дискуссии и рассуждения о вере с кафедры. Он давно хотел со своей верой и знаниями пойти к обычным людям. Он решил, что принимает этот вызов судьбы. Ему никогда не забыть своей первой проповеди. И слез волнения на глазах у матери. И отсутствия отца.
Из Лейпцига он и поехал в лагерь Штутгоф. А сегодня в Сопоте ему, возможно, удастся узнать побольше о дедушке Вильгельме, эсэсовце, который отвечал за газ «Циклон Б», используемый для убийства узников в газовых камерах, и фенол, который впрыскивали непосредственно в сердце жертве. Чаще всего детям и женщинам. И еще, возможно, он сможет узнать, почему одна полька из Нового Двора Гданьской области спасла от казни через повешение его деда, который довольно скоро после этого все равно повесился сам, по собственной воле, морозной январской ночью в гамбургском парке.
Он думал об этом, прохаживаясь по коридорам «Гранда», где жил когда-то Гитлер, который всем этим руководил, и Гиммлер, который все это придумал. Но ведь жила здесь и другая немка – немка, которая родилась в Берлине и которая из-за гитлеризма и гиммлеризма отказалась от своего немецкого гражданства и происхождения. Марлен Дитрих. Которую люто ненавидели в Третьем рейхе и еще много лет спустя после войны за ее антинацизм и за то, что в сорок четвертом году она пела в казармах западного фронта для американских солдат.
Погруженный в свои мысли, он вдруг увидел ту женщину, сидящую на полу перед дверями номера. И секунду или две он видел ее обнаженные бедра, грудь, едва прикрытую распахнувшимся халатом, и набухшие, изгрызенные губы. И его вдруг пронзила, словно кто-то уколол его иглой, та же самая боль, которую он испытывал тогда, в Тюбингене, когда ему не удавалось вздохнуть и он убегал из собственной постели на балкон, весь в поту, чтобы глотнуть хоть немного воздуха.
Потом, когда он бесцельно слонялся по Сопоту, то никак не мог выбросить из головы лицо этой молодой женщины в коридоре. Кроме полуобнаженности, в ее внешности ничего ровным счетом не могло напомнить ему о Марисе. И все-таки совершенно неожиданно напомнило. А может быть, даже не столько о самой Марисе, сколько о тех приступах жгучего желания, которые он при ней испытывал. Его это напугало и удивило одновременно. Он был уверен, что за прошедшие годы справился с этим, что запихнул это на самое дно своей памяти и закрыл даже не на четыре, а на все восемь замков. Но в этом коридоре, рядом с этой женщиной вдруг оказалось, что это совсем не так. Может быть, именно поэтому он и позвонил ей в номер с улицы.
Марию-Алицию Полесскую он ждал в кофейне на заполненной людьми площади в центре Сопота, недалеко от отеля. Он пришел туда за час до оговоренного времени встречи. Внучка из Ганновера проводила к столику сморщенную худую старушку в сером осеннем дождевике. Седые, почти белые волосы Марии-Алиции были прикрыты цветастой косынкой. Они поздоровались, старушка, уставшая от ходьбы, тяжело опустилась на стул, внучка тут же удалилась. По-немецки Мария говорила с трудом, но правильно. Медленно, с выраженным польским акцентом. Часто замолкала, словно ища в памяти подходящее слово или выражение. Она то улыбалась, то вытирала слезы с глаз. Голос у нее был спокойный, иногда даже монотонный.