Грани веков

— Васька?! — ахнув, перебил его Годунов. — Васька Шуйский на трон сядет?! Да как возможно такое?

— Не знаю, — пожал плечами Ярослав. — Он сам удивился, когда узнал…

И тут же осёкся.

Годунов уставился на него, лицо его медленно наливалось темной краской.

— Так ты и ему про то поведал? Ваське?!

— Ну, он меня вроде как похитил, — напомнил Ярослав.

Годунов скрипнул зубами и о чем-то задумался.

— Стало быть, — подвел он черту, — первым делом нужно самозванца извести. А Васька… Ну, это мы еще посмотрим, чей трон будет. Что еще про этого хоря ведаешь? Мне, волхв, любая зацепка нужна — что он замышляет?

— Да не знаю я, — признался с Ярослав. — Думаю, к Дмитрию переметнется, когда тот к Москве подходить будет.

Вдруг его осенило. — Рукопись у Шуйского есть, которую он у меня украл!

— Рукопись, говоришь? — заинтересовался Годунов. — И что в ней?

— Летопись, в которой все события описаны. Она тоже не из этого времени, — пояснил Ярослав.

— Вона как… Что ж, — Симеон хитро прищурился, — добуду я тебе эту рукопись, Ярослав. Коли поможет она Борису на троне удержаться, и врагов победить — вот тебе в том моя рука. Ну, а я уж в долгу не останусь — и тебе, и Ягану-лекарю, и конюху вашему защиту обещаю и при дворе царском почет и положение. По рукам?

— По рукам, — согласился Ярослав, понимая, что особого выбора у него все равно не было.

— Добро! А теперь — почивать, — заключил Годунов. — Завтра рано вставать, день предстоит хлопотный.

***

Глава 30

Одинокий огонек заплывшей воском свечи подрагивал на сквозняке, освещая лежащую на столе грамоту, придавленную серебряным подсвечником.

Убористая вязь покрывала пергамент, в конце которого стояла оттиснутая в сургуче печать.

Двое бояр, виднейших царедворцев своего времени, склонились над ней, почти соприкасаясь лбами.

— Ну что, Федор Иваныч, — нарушил молчание один из них, с рыжеватой бородкой и лисьими чертами лица, — что мыслишь?

Его визави, степенный крупный мужчина, неторопливо провел по ухоженной бороде унизанными перстнями пальцами.

— Дело тёмное, — туманно высказался он. — Но грамотка, похоже, подлинная.

— А по мне — так яснее ясного! — рыжебородый нервно облизнул губы. — За царевичем люди идут! Верят в него!

— Идти-то идут… — протянул Мстиславский. — Да вопрос лишь — докуда?

— А это, Федор Иваныч, — вкрадчиво проговорил Шуйский, — от нас с тобой зависит сейчас!

— От тебя, Василий Иваныч, сейчас, зрю, мало что зависит, — усмехнулся Мстиславский. — Обыск на дворе у тебя был.

— Как был, так и сплыл, — огрызнулся Шуйский. — Руки у Семена коротки до меня добраться! Он, аспид, опасность чует, вот и суетится. А тебе, Федор Иваныч, о том думать надобно, что, коли уж на меня сей змий пяту поднял, то и тебе ходить с оглядкой надо!

— Симеон в силе, пока жив Борис, — заметил Мстиславский. — Хоть и при смерти, а все ж законный царь…

— Борису, мню, уж недолго осталось, — отмахнулся Шуйский. — Слыхал, он совсем плох.

— Быстро ж до тебя слухи доходят, — Мстиславский сощурился. — Однако ж, того, видать не знаешь, что лекарь при дворе искусный объявился, который то ли волшбой, то ли искусством тайным сумел царя из мертвых воскресить!

Шуйский недоверчиво глянул на Мстиславского. — Шутить изволишь?

— Какие уж тут шутки, — Мстиславский поёжился. — Был бы ты на моем месте в тот час… Борису на пиру худо сделалось, уж и видение было ему смертное — Димитрия убиенного узрел среди пирующих! А затем грянул оземь, и дух вон.

Шуйский слушал, раскрыв рот, не сводя с Мстиславского глаз.

Тот еще более понизил голос и наклонился к собеседнику.

— Тогда царевна Ксения, дочь его пропавшая, и чудесным образом обретенная, на тело бездыханное накинулась и ножом кровь ему пустила!

Шуйский перекрестился. — Брешешь, боярин! — вырвалось у него.

— Вот те крест истинный, — мрачно посулил Мстиславский. — У всех аж волосы дыбом встали! Я пытался остановить её — да где там! Она как зыркнет на царевича — делай, молвит, как я велю!

— Ну? А тот?

— А что тот? Глазами похлопал, как телок, да и подчинился!

— Ведьма! — прошептал неверяще Шуйский.

Мстиславский мрачно кивнул. — Слушай далее! Первым делом царевна после велела некоего лекаря из темницы привести, того, что с нею пойман в лесах был. Токмо пока ходили за ним, царь Борис богу душу и отдал! Поп уже отходную читал, как явилась царевна с лекарем сим, всех из палат выгнали, а после над телом обряды стали темные совершать! И заклинаниями да снадобьями неведомыми обратно в тело душу вернули!

Шуйский побледнел и впился ладонями в столешницу. Мысли лихорадочно крутились в его голове. Кабы не встреча с тем волхвом, и не свидетельства Мухи, он бы решил, что Мстиславский потчует его сказками. Но теперь он знал наверняка, сердцем чуял, что не сказки это. А коли так, то у Бориса появились сильные, страшные союзники. Стало быть, имелось два пути — либо переманить их, либо…

— Если народ узнает, что царевна в черном колдовстве замешана, — проговорил он вслух, — то великое возмущение на Москве быть может… Не потерпит такого люд православный!

— Вот ты и проследи за этим, — усмехнулся Мстиславский. — Негоже, чтобы палаты царские ворожбой да волхвованием осквернялись. — Куда только святейший смотрит…

— Известно куда, — с досадой проронил Шуйский. — Иов за Бориску всегда горой стоял и стоять будет. Клобук патриарший на нем — его ведь заслуга.

— Так-то оно так, — согласился Мстиславский, снимая со свечи оплывший воск и скатывая его пальцами, — да ведь клобук и на другую голову завсегда надеть можно. А спасаться не токмо на первопрестольной кафедре, а и в монастырях дальних. Скажем, северных землях…

Шуйский улыбнулся. — Вижу, мы с тобой друг друга понимаем, Федор Иваныч. Мыслю, вместе сможем великие дела совершить, отечества ради и веры православной.

— То наш долг святой христианский, — в тон ему ответил Мстиславский, — защищать отечество в лихую годину. Особливо сейчас, когда войско царевича в Путивле собирается…

— А стало быть, — подхватил Шуйский, — подобает выслать навстречу ему людей, верных царю Борису, самых преданных слуг его!

— Боюсь, немного таковых осталось, — усмехнулся Мстиславский. — Ну а далее — Господь рассудит, на чьей стороне правда. А до тех пор, Вася, надобно быть настороже. Симеон, конечно, без Бориса ничего не стоит, но пока царь жив, может быть опасен.