Грешница

– Какие еще деньги?
– удивилась Ксения.
– Нам твоего не надо. Заработаю, сама расплачусь.

– Смотри, сестра, расскажу брату Василию, не похвалит.

– Не пугай. Я сама ему в ноги упаду... Я ведь по-хорошему тебя прошу: уезжай, а ты...

– А замуж за кого пойдешь?
– с отчаянием спросил Михаил.
– За старого, да? Или я урод какой, что ли?

Ксении стало жалко его, она вздохнула, дотронулась до его руки:

– Не люблю я тебя, пойми. Какая же это наша жизнь будет без любви, да и замуж мне рано.

– Полюбишь, Ксения, полюбишь, - с надеждой воскликнул Михаил, двумя руками ухватив ее руку, - душа у меня хорошая! А замуж никогда не рано.

Она отняла руку и, ничего не сказав, пошла в избу.

– Ага, комсомольца небось приглядела, да?
– плачущим, отчаянным голосом прокричал ей вдогонку Михаил.

Прасковья Григорьевна в сенях цедила из подойника в кувшин молоко. Афанасий Сергеевич ложкой вылавливал мух из банки с медом.

– Гляди, как ты поздно стала приходить, - сказал он.
– Нечего там задерживаться. Слышь, что ли? Михаил тебя дожидался - ушел. Ты думаешь, ему просто туда-сюда мотаться? Слышь, что говорю-то?

– Видела я его, батя, - ответила Ксения. Она села на табуретку, устало выложив на коленях руки.

– Парного вот попей, - сказала Прасковья Григорьевна, пододвигая ей кружку.
– Медку возьми.

– Аппетиту, маманя, нету.

– Ишь ты, барышня благородная!
– Отец усмехнулся, стряхнул на пол муху, облизал ложку и спросил: - Ксень, сколько ты пожертвовала на обувку Марьиным ребятишкам?

– Давно ж было, не помню, - ответила Ксения.

– "Давно". Деньги это, надо помнить. Я тридцатку положил, мать пятерку. А ты? Я тебе перед молением, помню, десятку дал - три трешницы и рубль. Все, что ли, оставила?

– Может, и все.

– Эх же ты какая! Мы не богатее других. Завтра вот еще повезу брату Василию три сотенных. Просил четыре, а поскольку мы на Марью больше других положили, отвезу три.

Ксения удивленно вскинула на него глаза:

– Да что вы, батя, вы ж месяц назад ему двести рублей отдали... Куда же еще?

– Ишь ты, жалко! Чего ж десятку не пожалела, всю так и бухнула? А две тысячи помнишь? Те, что община нам на корову пожертвовала?

– Да не жалко, батя, вы ж туфли мне хотели купить, - устало проговорила Ксения, - рукомойник надо - опять денег не будет...

Афанасий Сергеевич насупился:

– Болтлива больно стала... Не босая ходишь, подождешь. Рукомойник захотела!

– Что ж сделаешь, доченька, - сказала Прасковья Григорьевна, - надо брату Василию. Бог дал деньги - бог и взял.

– Работаю, работаю, а туфли не могу купить!
– Ксения поднялась, пошла в комнату, но в дверях остановилась, обернув к отцу и матери побледневшее лицо.

– Чего еще?
– спросил отец.

– Батя, не могу я глядеть на Михаила, - сказала она и заплакала.
– Не невольте меня!

– Ну и напужала, - проговорил Афанасий Сергеевич, - не голоси. А теперь слушай мое слово. Нет тебе никакой неволи, понятно? Не нам с ним жить.

– Спасибо вам, батя, - просветлев, воскликнула Ксения, - вы ему скажите, чтоб не приходил больше, не могу я!

– А вот этого не скажу. Пущай ходит. Неволить тебя никто не станет, а желание наше ты должна учитывать. Пара он тебе. Пущай ходит, а ты привыкай, глядишь, и свыкнешься. И брата Василия это большое желание. Михаил нужный для нашей общины человек - умный, в писании начитанный, проповедником будет.

– Батя!

– Родитель говорит, помалкивай! Встречайся до времени с ним, а не даст господь любви, что ж, неволить не будем. Вот и весь разговор.

Ксения хотела что-то сказать, но Афанасий Сергеевич цыкнул и ушел в комнату. Ксения стояла, прислонясь виском к притолоке двери, слезы катились по ее щекам.

– Доченька, - сказала Прасковья Григорьевна и наклонила ее голову, поцеловала в лоб, - ты одна у нас, кто ж тебя неволить станет? А уважение человеку как не оказать? Может, это господь тебя испытывает? А потом и любовь пошлет?

– Нет, маманя, нет! Не хочу я замуж!
– Ксения закрыла руками лицо, выбежала во двор.

Она стояла, прижавшись к холодной изгороди. Далеко на краю деревни стучал движок - это в клубе показывали кино. Вот сидят, смотрят - и не наказывает их бог. За что же ей, Ксении, от него такая немилость? Там Иван, там Зина. Зимой будет их свадьба. Зина уже платье новое шьет, и оба они, как телята весной, вроде даже одичали от счастья. "За что же мне немилость от тебя, господи?"

Ксения прошла в сарай, забралась на сено. Она задремала, но вдруг испуганно открыла глаза, услышав дрожащий голос Михаила.

– Сестра, а сестра, - шептал он, - ты здесь, сестра?

Ксения молчала.

– Отзовись, сестра! Здесь ты? Я не ушел, я поговорить с тобой хочу. Ты здесь? Ну отзовись, не терзай! Я знаю: ты здесь. Я ж видел, сестра! Отзовись.

Он чуть не плакал. Ксения ясно представила его жалкое лицо, его всегда влажные глаза.

– Нехорошо, сестра! Я к тебе со всей душевностью, поговорить хочу. Скажи только: здесь ты или нет? Я ж знаю: тут ты!

– Ну чего тебе?
– наконец сказала Ксения.
– Коли знаешь, чего спрашиваешь? Зачем вернулся?

– Поговорить хочу, - обрадованно зашептал Михаил, зашуршал сеном, и не прошло секунды, как он оказался возле нее.

– Ты что?
– крикнула Ксения.
– Ты зачем влез! Ишь скорый какой! Нет уж, слезай, да оттуда и говори, не глухая.

– Холодно там, не гони. Я ж душевно к тебе... Я добрый, сестра... Хочешь, уеду завтра совсем? Буду письма писать. Может, полюбишь и сама позовешь.

– Уезжай, а?
– с мольбой сказала Ксения.
– День и ночь стану молиться за тебя...

– Уеду, уеду. Буду в одиночестве плакать о тебе... Сирота я одинокая на этом свете... Неужто завтра прямо и уезжать?
– прошептал он и затих, тяжело дыша.
– Ксень, - наконец спросил он, - ты тута?

– Нет, в Америку улетела... Ты слезай, брат, хватит, нагрелся.

– Сейчас, сейчас, - сказал Михаил, приподнялся и вдруг обхватил Ксению и, шепча: - Ты не пугайся, ты тихо лежи, - прижался скользкими своими холодными губами к ее губам. Она почувствовала, как рука его завозилась у нее под юбкой, и закричала, ударила его коленкой в живот.