Грешники

Я слышала краем уха, что у Грозной какая-то семейная драма — об этом перешептывались девочки из отдела кадров — но никогда не думала, что все так… печально. Почему-то мне в мои двадцать пять тяжело предоставить, чтобы горюющая мать выглядела как… Миранда Пристли из «Дьявол носит Прада», хотя лично на мой взгляд, Грозная уделала бы Миранду одним своим талантом выразительно поднимать брови.

— У меня нет парня, — зачем-то отвечаю я.

Хоть, строго говоря, это не совсем правда.

Тамара Викторовна пожимает плечами, поднимается, давая понять, что разговор закончен. Пока я работала в «ТриЛимб», меня не покидало чувство, что именно ей я должна доказать, что достойна своей должности. Но даже сейчас, у себя дома, на своей территории, я все равно непроизвольно держу спину ровно, напуская уверенный вид.

— Маша, — Грозная оборачивается уже на площадке, на полпути к лифту. — Может, пообедаем вместе в эту субботу? Потешите меня рассказами о разноцветных буднях молодой женщины. Мне этого… немного не хватает.

За последние дни это, кажется, самое странное предложение, которое я слышала.

Которое вообще могла представить.

Чтобы я и Грозная вместе проводили время?

— Хорошо, — отвечаю я, чтобы не говорить «с радостью», потому что это было бы слишком большим преувеличением. — Можно встретиться в два в… каком-нибудь подходящем месте.

— Может, в «Маке» на Невского?

Я чуть не икаю, оболванено кивая ровно до тех пор, пока Грозная не скрывается в кабинке лифта.

Согласиться на это стоило хотя бы для того, чтобы увидеть, как эта Круэлла в соболях будет уплетать Биг Мак и хрустеть картошкой-фри.

Глава 24

К Диме я приезжаю только к девяти.

Он открывает дверь, стоит в пороге, навалившись на косяк, и выразительно смотрит на меня всю, как будто я должна была прийти с цветами и плюшевым медведем, чтобы загладить вину своего опоздания.

— У меня была важная встреча, — говорю немного устало. — Извини.

В знак примирения протягиваю пакет с коробкой бельгийского шоколада из моих личных запасов и двумя пакетами орехового ассорти. Дима отходит, пропуская в квартиру.

Я перепрыгиваю порог как нашкодивший котенок, быстро стаскиваю сапоги, бросаю куртку куда-то на тумбу и, когда мой Призрак оборачивается, сама тянусь, чтобы повиснуть у него на шее.

Он обнимает в ответ, целует, нарочно посильнее царапая мой подбородок своей щетиной.

Я фыркаю, как кошка, которой капнули на нос.

— Надеюсь, все хорошо? — переспрашивает Дима, когда мы с огромным трудом отлипаем друг от друга.

— Да, — отвечаю уверенно. — Немного странно и неожиданно, но хорошо.

Мне хочется рассказать ему и о предательстве подруги и о том, что моя бывшая грозная работодательница вдруг решила со мной подружиться, но мы, кажется, еще не слишком близки для всего этого. И такое положение вещей немного царапает мои принципы, потому что это все же странно — уже быть «как надо» для секса, но не чувствовать достаточной связи, чтобы впускать за свои личные границы.

Справедливости ради — я в принципе никогда не пускала туда мужчин.

Для меня это всегда было чем-то из области «сильные женщины не плачут, не жалуются и у них никогда не болит голова».

— Уже все остыло, — вздыхает Дима, кивая в сторону кухни.

— Не страшно, — отмахиваюсь, с любопытством поворачивая нос туда же, — я съем даже кашу из топора. У меня отличное пищеварение, мужчина, запомни этот день, как тот, когда тебе повстречалась женщина, которую никогда не тошнит!

На самом деле, есть что-то по-особенному домашнее и уютное в том, чтобы в десять вечера вместе есть почти холодную жаренную с ветчиной картошку прямо со сковородки и запивать ее горьким крепким чаем. Наверное, и не вспомню, когда со мной такое было в последний раз. Дима рассказывает о здоровье мамы, о том, что машина еще пару дней будет в сервисе и что планирует сменить жилье на «более просторное».

— Собираешься обзавестись женой и детьми? — не могу не пошутить в ответ.

— Эммм… Ну… — Он неопределенно машет вилкой в воздухе. — Пока таких планов не было, но сейчас дела пошли хорошо, так что…

— Тебя не пугает брак? — все-таки рискую перейти на более личные разговоры.

В конце концов, все девочки хотят заранее знать, стоит ли тратить время на мужчину. Только сумасшедшие в наше время продолжат отношения с закоренелым холостяком и «одиноким волком».

— Когда-нибудь я, наверное, женюсь, — еще один пространный ответ. — Возможно. Не думал об этом в таком контексте.

— Тебе тридцать четыре, — напоминаю я, и он тут же кривится как от оскомины. — Нет, я не о нашей разнице в возрасте. Просто всегда думала, что мужчина к тридцати годам уже точно знает, чего хочет.

— Я знаю, кем хочу быть, сколько зарабатывать и какие вещи хочу иметь, чтобы комфортно и вкусно жить, Ваниль. Но памперсы, совместные поездки два раза в год и прочие «прелести» семейной жизни пока не в моих приоритетах. Я думал, ты тоже у нас карьеристка.

Согласно качаю головой.

Конечно, я карьеристка. Но это совсем не значит, что в моих планах нет детей, стабильной семейное жизни и общего быта. Прямо сейчас я не готова становиться женой и матерью, да. Но почему бы не начать отношения с человеком, который через два, три или пять лет станет моим мужем и отцом моих будущих детей? Не сразу съезжаться, но и не тратить время на заранее тупиковый вариант.

Я — циник, похоже.

— Останешься у меня? — Дима каким-то образом уже оказывается сзади, нависает надо мной, медленно целуя в шею.

— Вообще-то не собиралась, — признаюсь в ответ, но голос предает, стоит его губам притронуться к моей шее, а ладоням скользнуть ниже, замирая под грудью. — Но у тебя очень хорошие… аргументы.

— И новая зубная щетка, — мурлычет мне в ухо.

Надо было взять сменную одежду.

Я все-таки остаюсь у него на ночь и, даже если очень постараюсь, не могу найти повода, почему этого не стоило делать. Мы почти всю ночь занимаемся любовью, и это просто какой-то марафон на тему: «Сделай его или умри!» Даже когда мне кажется, что я выжала из Димы все соки, он каким-то образом приходит в форму и снова переворачивает меня на спину, чтобы доказать, что победителем в нашей паре будет он.

По крайней мере, в постели так точно.

Засыпаем часа в четыре, измотанные, мокрые, довольные.

Перед тем, как выключится, слышу его сонное бормотание о том, что мне нужно к нему переехать, потому что засыпать вот так ему определенно по душе.

И, кажется, но это не точно, я говорю ему: «Ок, я согласна».

По крайней мере утром, когда мы на перегонки носимся от туалета до ванны, а когда сталкиваемся, обмениваемся поцелуями, Дима пару раз уточняет, не передумала ли я.

И снова спрашивает, уже в лоб, когда соглашаюсь, чтобы я подкинула его в больницу к матери. Правда, чтобы не смущать, сразу говорит, чтобы высадила его перед поворотом, около магазина.

— Я не шутил, Маш. — Правым ухом «чувствую» его пристальный взгляд. — Замуж не зову и размножаться не предлагаю, но мы же можем просто съехаться?

Нервно жую губу, чувствуя себя не то растерянной, не то испуганной.

Мне двадцать пять — и я ни разу не жила с мужчиной.

Вообще, кроме пары выходных вдвоем, которые проводила с мальчиками еще в глубоком студенчестве. Но это было скорее о том, что двум влюбленным грех не потусить наедине, когда родители мальчика уезжают на дачу. Это и близко не было похоже на совместный быт.