Григорий Отрепьев

Молодая девушка в светлом платье с большими жемчужинами сидела подле окна и смотрела на улицу. Ее пальцы проворно вышивали узор, а мысли словно стая птиц уносилась далеко-далеко, за пределы дворцовых стен. «Ах, когда же он придет? Когда он придет?» – спрашивала каждый раз саму себя Ксения Годунова, всем сердцем полюбившая Григория Отрепьева. Каждый день она ждала его, и если он все же приходил к ней, то она, рассправив руки, бежала к нему, обвивала тонкими руками его шею, целовала в алые губы, с нежностью смотря в голубые словно небо глаза. Но почему в последнее время его нет? Почему не приходит к той, которая зовет его в глубинах своего сердца? Когда же настанет тот миг? Когда отворится дверь в ее опочевальню и на пороге, сверкая украшениями, предстанет молодой царь: красивый, ласковый, страстный?

Но шли дни, а вестей он него не было. Совсем поникла Ксения, совсем перестала радоваться даже теплому солнцу. Каждый день она наряжалась в лучшие одежды, румянилась и подкрашивалась, но вечером она понимала, что он не придет и с горечью и надеждой ждала его снова. «Может быть, завтра?» – спрашивала она свою душу.

В один из мартовских дней, когда снег почти стаял с крыш и деревьев, к ней в горницу зашла няня. По ее морщинистому лицу катились крупные слезы. Подойдя к растерянной девушке, она пригладила ее волосы и тихо проговорила:

– Собирайся в дорогу, Ксенюшка. Ох, горе-то какое?

Ксения резко вскочила, прижавшись спиной к стене. Ее руки легли на грудь там, где билось сердце. Тонким, дрожащим голоском она спросила:

– Куда, куда мне нужно собираться? Что происходит?

Но няня не ответила. Из коридора донеслись торопливые шаги, две высокие монахини в тяжелых черных одеждах вошли в горницу. Одна из них проговорила жестким голосом:

– Собирайся, княжна.

– Что здесь происходит? – воскликнула девушка и заметалась по комнате. – Куда вы меня зовете?

Она взглянула на няню, но та сочуственно отвернулась и смахнула с щеки слезу.

– Это приказ царя, Ксения Борисовна. Собирайся.

Девушка перестала плакать. Комок сдавил ее горло, ей стало трудно дышать. Вся надежда рухнула в единый мог как карточный домик. А она-то так ждала, так надеялась, что он любит ее. Ведь говорил же царь в последний раз, когда пригласил ее к себе в баню, что в его сердце есть лишь одна она. Получается, все это время он врал? Зачем так жестоко? Почему он поступил с ней как с собакой: поначалу накормил и приласкал, а потом дал пинка? Тяжелой походкой она ступила в коридор, монахини словно стража, вели ее под локти, зорько наблюдая за каждым ее движением. На улице ее ожидала повозка. В последний раз, обернувшись назад, Ксения окинула взором царский дворец и какая-то доселе неведанная ненависть родилась в ее сердце к тому, кого она готова была боготворить до недавнего времени.

Не знала Ксения, что не сам царь, но Юрий Мнишек, приехавший в Смоленск вместе с дочерью, прислал государю такое письмо: «Поелику, известная царевна, Борисова дочь, близко вас находится, благоволите, вняв совету благоразумных людей, от себя ее отдалить». Скрепя сердцем, Григорий дал указ о сослании девушки во Владимирский монастырь, где ее должны были подстричь под именем Ольга. Не хотелось ему расставаться с дочерью Годунова, хотелось ему, чтобы Ксения всегда была рядом с ним, но страх потерять Марину Мнишек, тем самым восстановив против себя поляков, оказался сильнее любви к несчастной бывшей царевне.

В Смоленске, где остановилась царица со своей многочисленной свитой, приехали Михаил Александрович Нагой и князь Василий Михайлович Мосальский; один из них был родственником царицы Марии Нагой, второй – ближним боярином и дворецким. Одетые в польские гусарские костюмы, посланцы царя вошли в большую, богато украшенную избу, в которой остановилась царица и низко склонились перед ней в поклоне. Марина, сидя в окружении придворных дам и панов, одетая в пышное французское платье с вырезом на груди приветствовала князей.

Нагой и Мосальский через толмача сообщили, что рады приветствовать молодую суженную государя, который в знак почтения и заботы прислал подарки невесте, дабы скрасить ее путь в Москву. Слуги медленно внесли дары: шкатулка с драгоценностями в стоимость 500 тыся рублей, золотые рукомойники, кованые золотые цепи, 13 бокалов, 40 соболиных шкурок и 100 золотых. Щедрость царя сильно била по казне, но тогда никто не знал, что в скором времени все богатства вернутся обратно.

В Москве основательно готовились ко встречи царской жены. Григорий сам лично на взмыленном коне ездил целыми днями по городу, проверяя, как установлены мосты, какие подобраны лошади, готовы ли свадебные сани, строго выговаривая за каждый промах. Он приказал дворянам готовить самые красивые кафтаны и упряжь для лошадей, а стрельцам выдал новое обмудирование – красные карамзиновые кафтаны и новые шаровары. По царскому приказу специально для поляков и Марины Мнишек был построен небольшой костел у Стретенья на переходе подле Николы Явленского.

Прибыл посол от Юрия Мнишека, уведомившего о прибытии сандомирского воеводы в Москву на 24 апреля. Григорий щедро одарил посла и тут же приказал приготовить большой дом для своего тестя, его охраны и слуг.

Накануне приезда Мнишека молодой царь сидел в кабинете и давал указание боярам о предстоящей встречи. Петру Басманову выдалась огромная честь – встретить у ворот царского тестя. Уже идя по коридору в сопровождении немецкой охраны, Григорий увидел, как к нему, перекачиваясь с ноги на ногу, семенил чернокожий карлик в дорогом кафтане медового цвета и белой чалме с большим рубином. Карлик подбежал к царю и, склонившись перед ним, проговорил тонким голоском, плохо выговаривая русские слова:

– Царь руси… твой князь хотеть видеть… Он просить идти быстро…

Молодой человек, посмотрев на арапчонка сверху вниз (тот едва доставал его бедер), устало вздохнул и сказал самому себе: «И что ему еще нужно?» Быстрым шагом, чуть ли ни бегом, пересек он два длинных коридора, свернул в правое крыло и очутился подле тяжелой дубовой двери с железными оковами. Держа в руках маленький кинжал, дабы не быть застигнутым врасплох тайными недругами, царь толкнул дверь и очутился в большой опочевальне, посередине которой стояла кровать под бархатным балдохином. Лунный свет как бы перерезал комнату на две части. Григорий медленным шагом ступил в комнату, озаренный светом луны. В этот вечер он был еще бледнее, чем обычно. Под его красивыми голубыми глазами легли темные тени. Он заметил Ивана Хворостинина, стоящего подле него, взгляд князя был злой и пронзительный, казалось, вот-вот и он накинется на царя.

– Я пришел к тебе, – проговорил Григорий и бросил на землю кинжал, который со звоном стукнулся о каменный пол.

– Я вижу, – холодным тоном проговорил Иван и мельком взглянул на тонкое лезвие, блестевшее в блеклом свете – если быть быстрым, можно в два прыжка схватить его и всадить в сердце того, кого он недавно так страстно любил.

Царь уловил этот взгляд и усмехнулся: быть может, его кравчей тоже в тайне ненавидит его и является сторонником Шуйского. В слух он проговорил:

– Ты хотел меня видеть и я пришел. Чем еще я могу доказать свою любовь к тебе?

– Любовь? – князь рассмеялся и передразнил еще раз. – Любовь! А знаешь ли ты, что такое любовь? Или же тебя ослеплили блеск короны и глаза бесстыжей польской девы?!

– О чем это ты говоришь? – воскликнул Григорий, поняв сущность происходящего.

– А вот о чем! – выкрикнул Иван и ринулся на царя, повалив его на пол.

Григорий отбивался от рук бывшего любовника, не давая тому дотянуться до кинжала. Князь все порывался достать до лезвия, но царь из последних сил толкнул его ногами и тот полетел в сторону, больно ударившись головой о стену. Отплевываясь от катившейся по губе крови, молодой государь встал, покачиваясь от боли, и спросил: