Григорий Отрепьев

Перед государем с каждой стороны стояло по два человека, одетые в белые одеяния. Пятый, стоя подле царя, держал обнаженный меч. Направо от трона сидел патриарх Игнатий с митрополитами и владыками, а подле самого патриарха стоял священник с блюдом, на котором лежал крест. С левой стороны от трона сидели высшие дворяне, приглашенные в сенат. Чуть пониже стояли бояре числом в сто человек, каждый из которых был одет в золотые платья.

Григорий кивком головы, не теряя достоинства, поприветствовал гостей. Все они по очереди подошли к нему, дабы поцеловать его руку. От имени Марины Мнишек выступил ее гофмейстер Мартин Стадницкий, превозглашающий силу московского царя и желающего видеть его, Димитрия Ивановича, победителем мусульман, который в скором времени свергнет полумесяц из восточных краев и озарит полуденные края своей славой. Григорию похвала понравилась. Суровость тут же слетела с его молодого лица, на щеках заиграл румянец, его льстили подобные комплименты. Выглядивший моложе своего возраста, царь в больших царских одеяниях смотрелся смешно, будто потехи ради нарядился в платье не по размеру.

После приветствий и благодарственных речей выступили вперед королевские послы, приславшие Димитрию Ивановичу богатые подарки от Сигизмунда, который поздравлял его с утверждением на престоле и свадьбой с Мариной Мнишек. Григорий ловил каждое слово, ища в них потаенный смысл.

– И потому, – читал послание Николай Олесницкий, – я, король Речи Посполитой, приветствую князя московского и шлю ему низкий поклон.

Молодой государь сильно кашлянул. Все замерли, уставившись на него. Его лицо снова приобрело суровое выражение, глаза блестели яростным огнем.

– Ведомо ли королю Сигизмунду, что отныне я, Димитрий Иванович, не князь, но цезарь московский, и потому велю я впредь не называть меня князем!

Послы переглянулись между собой, не зная, что делать. Молодой царь величал себя императором, хотя никто из европейских правителей не признавал его цезарем, как ему хотелось бы. Все ждали развязки, обратив взоры на посланцев короля. Наконец, Николай Олесницкий вскинул голову и проговорил:

– Хочу заметить, что великому князю Димитрию следовало бы для начала завоевать империю Татарии или попробовать подчинить себе скипетр Турецкого султана, и тогда его можно признать Императором и Монархом всего мира.

Наступила гробовая тишина. Никто не знал: простит ли царь неслыханную дерзость или же прикажет удалить послов. Все взоры снова обратились к тому, кто сейчас восседал на золотом троне. Григорий побелел, он сильнее сжал в ладонях знаки власти, желая запустить их в головы нахальным королевским посланцам, чьими устами твердил сам Сигизмунд. Еле сдерживая себя, он проговорил:

– Это вам король Речи Посполитой велел так сказать?

Николай и Александр склонили головы, сдерживая смех: такой молодой, а учить собрался. Вслух они произнесли:

– Если ты, князь Димитрий Иванович, сокрушишь Османскую империю, то весь мир падет к твоим ногам, все короли Европы придут сюда, дабы поклониться тебе и назвать Императором всего христианского мира.

– Я сокрушу басурман, чего бы мне этого ни стоило, – воскликнул Григорий и стукнул каблуком по мраморной ступени. Его голос эхом отозвался по дворцу.

– Мы не сомневаемся в твоей силе и мощи, великий князь, – с поклоном ответили послы, за ними, дабы сгладить ситуацию, поклонились все поляки и бояре.

Царь ликовал, видя склоненные спины вассалов и гостей. Румянец снова окрасил его худощавые, бритые щеки, он успокоился и уже ровным голосом проговорил:

– Я благодарю короля Сигизмунда за присланные дары и поздравления. Передайте и от меня ему поклон. А теперь, – он встал, гордо рассправив плечи, – приглашаю всех к столу.

Начался пир. После пары кубок с вином гости развеселились, от волнения и напряжения не осталось и следа. Сам Григорий, окруженный боярами, весело смеялся, запросто вел беседы с родственниками Мнишеков и остальными собравшимися. Теперь он снова превратился в Григория Отрепьева – веселого, жизнерадостного молодого человека, сбросив личину грозного царя.

8 мая 1606 года состоялось торжественное восхождение на московский престол дочери сандомирского воеводы Марины Мнишек. Рано утром царские слуги приготовили все необходимое: подмели улицы, расстелили златотканные ковры от дворца до собора, по которым пойдет свадебная процессия, украсили бархатом и золотыми кистями опочевальню молодоженов, где они проведут первую брачную ночь, возлежа на шолковых подушках под великолепным балдахином.

Григорий стоял перед зеркалом и внимательно смотрел на свое отражение. Слуги надели на него свадебный наряд, умастили руки, шею и волосы благовонными маслами. Когда они ушли, он остался один, невольно залюбовавшись собой. Яркий румянец на щеках придал ему свежий вид, молодые голубые глаза, осененные длинными ресницами, смотрели радостно и беззаботно.

«Наконец-то, настал тот день, когда я скреплюсь узами брака с любимой», – подумал он, рассматривая большое обручальное кольцо, которые ему предстояло еще раз надеть на ее палец.

В комнату бесшумно зашел Иван Хворостинин. Лицо его, молодое, красивое, было бледным и испуганным, словно его вели на плаху. Григорий обернулся и, заметив его, с широкой улыбкой на устах спросил:

– Ты рад за меня?

Кравчей подошел к нему вплотную, его глаза горели доселе невиданным огнем, точно он хотел испепелить своим взором царя.

– Я могу отказаться от государя, но никогда не откажусь от любимого, – Иван взял в ладони лицо Григория и поцеловал его в губы.

– Это должно было случиться рано или поздно, – ответил царь, – но мы обязаны быть осторожными, дабы о нашей связи не узнал никто, в противном случае, ни мне, ни тебе не сносить головы.

– Прости меня. Наверное, я действительно сошел с ума.

– Не говори так, сердце мое. После церемонии все будет как и прежде, вот слово царя!

– Я люблю тебя. Ты, – юноша осмотрел его с ног до головы и тихо прошептал, – ты такой красивый. Разве кто-нибудь сравниться с тобой?

– Только если ты, – Григорий усмехнулся, его сердце гулко стучало в груди, готовое в любой момент вырваться наружу. Он прижал руки там, где оно билось и проговорил, – извини меня, Ваня, но мне пора…

Медленным тяжелым шагом царь направился к выходу, где его поджидали весь царский двор, вельможные паны, польские дамы, стрельцы, дворяне и многочисленный московский люд.

Две процессии: жениха и невесты, двигались в сторону соборной Успенской церкви, где и должно было состояться венчание. Царь, одетый по-императорски, в короне, в парчовом, расшитом жемчугом и сапфирами, небольшом армяке с широкими рукавами и высоким воротником. По правую руку от него, соблюдая принцип двух государств, шел посол Речи Посполитой Николай Олесницкий, с левой – конюший и боярин Михаил Нагой. Окружала их охрана, состоящая из немцев-алебардщиков. Впереди царя шагали бояре в парчовых армяках, с жемчужными ожерельями на шеях. За боярами шли командиры стрельцов, одетые в белоснежные одежды из бархата, несшие в руках секиры. Все они: и бояре, и командиры стрельцов имели на себе большие цепи с крестами.

За процессией Димитрия Ивановича шла Марина Мнишек, одетая в русское платье по лодыжки, украшенное жемчугом, обутая в подкованные червонные сапожки. Ее вели под руку отец Юрий Мнишек и княгиня Мстиславская – супруга князя Федора Ивановича Мстиславского. За царицей шли придворные польские дамы и четыре русских боярин.

Процессия жениха и невесты вошли в церковь. За ними внутрь собора отправились поляки, ведя на поводках борзых, что не понравилось москвичам, которые и так еле терпели присутствие ляхов на свадебной церемонии.