Григорий Отрепьев
Шрифт:
– Тебе Шуйский приказал убить меня?
Иван тоже встал и гордо проговорил:
– Нет.
– Тогда кто же?
– Я сам решил убить тебя, а потом умереть следом, ибо только так мы будем всегда вместе. Завтра приедит отец твоей невесты и мне придется навсегда забыть о тебе, о твоих страстных поцелуях и объятиях. А, может быть, ты решил также как и царевну Ксению отправить меня подальше в монастырь, не так ли?
Григорий улыбнулся так, как улыбаются маленькому несмышленному ребенку, впервые проговорившего слово. Бледность сразу же слетела с его лица, на щеках появился легкий румянец. Быстрым шагом он подошел к князю и взял его лицо в свои ладони, поцеловав в губы.
– Ах, Ваня, ты такой глупый, хотя и казался мне раньше умным. Ну как ты мог подумать, что я захочу расстаться с тобой,
Он тяжело дышал, говоря в порыве страсти. Его руки все крепче и крепче прижимали к себе Ивана, который плакал, слыша эти признания. И как раньше он мог усомниться в чувствах возлюбленного, как мог поднять руку на того, кто так сильно любил его? Как хорошо, что он не дотянулся до кинжала, а то лежал бы сейчас царь бездыханным телом с раной в груди и ничего нельзя было бы изменить уже.
– Прости меня, государь. Господь лишил меня разума, просто я сильно ревновал тебя. Прости еще раз, – князь опустился перед ним на колени и поцеловал носок сапога.
Царь, нежно пригладив его волосы, ответил:
– Встань с колен, возлюбленный мой. Тебе не стоит унижаться передо мной. Кстати, – он проговорил, сменив тон, – у меня есть приказ к тебе, которому ты будешь несказанно рад, ибо никто не удостоился такой чести, только ты.
– Приказывай, я все исполню! – с жаром ответил тот и взглянул в лицо Григория.
– Завтра с дарами я пошлю тебя в дом моего тестя, дабы ты справился о его здоровье, как и положено по обычаю. Ты будешь моим послом.
– О, – юноша еще раз склонился в поклоне, – я о многом мечтал, но такая честь для меня – сверх награда. Спасибо тебе за все и… еще раз, прости, что хотел убить тебя, теперь я сам готов охранять твою жизнь от всяких бед.
– Забудь, просто иди ко мне.
Григорий сел на кровать и обнял Ивана. Вместе они провели всю ночь.
На следующий день рано утром протрубили множество труб. Московский люд выбрался из своих домов, дабы лицезреть приезд царского тестя, для встречи с которым уже был приготовлен дворец бывшего царя Бориса Годунова, по улицам разместили стрелецкие полки и польскую пехоту, одетых в самые лучшие обмудирования, лошади к приезду гостя были также украшены в упряжки с большими кистями, перевитыми серебряными колокольчиками.
В обед отворились большие ворота, в которых, окруженный многочисленной охраной и свитой, въехал сандомирский воевода на рослом коне под стать ему. Мнишек был одет не менее роскошно, чем датский принц Иоганн, некогда посетивший Бориса Годунова. Все жители низко склонили головы, когда царский тесть проезжал мимо, и тут же с интересом глядели вслед, когда процессия следовала дальше.
Воевода с высокомерным видом поглядывал по сторонам. Рослый, широкоплечий, с большой черной бородой, одетый в тяжелые дорогие одежды, он напоминал медведя, вышедшего на охоту. Перед большим мостом необычной конструкции, держащегося только на одних канатах, его встретил доверенный человек царя Димитрия Ивановича – Петр Басманов, одетый не менее роскошно, чем Юрий Мнишек. Боярин, окруженный всадниками и стрельцами, красовался на беломордом коне, одетый по последней польской моде в гусарский костюм с золотыми пряжками. Басманов был красивым мужчиной: высокий, стройный, темноглазый, с копной густых иссяня-черных волос, он всегда выделялся из толпы, по нему сохли многие девичьи сердца, чью любовь он с пренебрежением отвергал, считая, что нет на свете той, которая была бы хороша для него.
Подъехав к царскому тестю, Петр спрыгнул с коня и склонил голову.
– Приветствую тебя, отец царицы московской, – произнес он через переводчика, – прошу следовать за мной во дворец, где вас ожидает пышный прием.
Юрий Мнишек был тронут подобной учтивостью. Даже король Сигизмунд, окажись здесь и сейчас, умер бы от зависти к тому, какую оказывают русские честь воеводе. Процессия двинулась дальше через Москву-реку, затем выехала на главную широкую улицу и поехала ко дворцу.
Красную площадь и место у Кремля были отцеплены большой
охраной. Среди всадников, что стояли на обочине дороги, находился Григорий, выехавший один, без охраны, в обычном кафтане, инкогнито из своего нового дворца, дабы взглянуть хоть мельком на тестя. Однако, как бы он ни скрывался, но отличительные признаки – две бородавки на лице, выдали его: многие присутствующие заметили царя, хотя сам Юрий Мнишек проехал мимо, даже не обернувшись по сторонам.Во дворце уже было все приготовлено: трапезный стол, зала с музыкантами, роскошная опочевальня, баня. Мнишек был рад, что ему оказали столь великую честь, облагоденствовали словно короля, отдали на время прекрасный дворец. Но это было еще не все. Позже к нему с пышной свитой прибыл царский кравчей Иван Хворостинин, который, как и обещал царь, играл роль посла. С ним слуги внесли на золотых блюдах кушанья, что было признаком высочайшей милости.
Мнишек заметил, что вассалы царя под стать своему господину: красивые, статные, ухоженные. И если Басманов поразил своей яркой, мужественной красотой, то Хворостинин был несколько иным – молодой парень с нежным белым лицом, русыми вьющиемися волосами и серо-зелеными большими глазами с поволокой, осененные длинными, загнутыми сверху, ресницами. Если бы ни мужская одежда и не короткая стрижка, то князя легко было бы принять за девушку. Поразило воеводу и то, что молодой человек легко общался с ним на польском без переводчика, говорили о делах государственных, отношениях между Россией и Речью Посполитой, о предстоящей свадьбе Димитрия Ивановича и Марины Юрьевны.
В тот же день, после обеда, Григорий велел приготовить ему праздничную одежду, ибо он решил перед всеми поляками еще раз продемонстрировать свою сыновью любовь к «матери» Марии Нагой. Царь выехал к Вознесенскому монастырю на каштановом коне в окружении несколько сотен алебардщиков и русской охраны. Одетый в белые одеяния из тонкого кашемира, сверкающий дорогими украшениями, молодой государь поразил всех. Если раньше он выглядел довольно симпатичным, то в этот день он был божественно прекрасен! Когда он в окружении свиты проезжал мимо столпившегося народа, многие женские глазки не могли отвести от него взора.
– Как он прекрасен, просто загляденье!
– Такой красивый!
– Пожалуй, во всей Москве не сыскать более привлекательного мужчину, нежели царь.
Так шептались между собой как юные девицы, так и замужние женщины.
В монастыре Григорий встретился с инокиней Марфой и подробно рассказал ей о скором прибытии ее «невестки» Марины Мнишек. Царице следовало научить молодую девушку всем русским обычаям и традициям, дабы та не опозорилась перед толпой на своей свадьбе.
– Можешь на меня положиться, парень. Я ее всему научу.
– Да уж постарайся, – проговорил тот, чувствуя насмешливый тон в ее голосе.
– Только за этим и пришел или тебе еще что-то надобно?
– Нет, мне больше ничего не надо.
– Ну, как знаешь. Если что, заходи, поговорим, – инокиня как-то странно взглянула на него и в ее темных глазах царь прочитал скрытую похоть.
Инокиня вплотную подошла к нему и, обвив его шею руками, тихо прошептала:
– А ты красив.
Григорий опешил. Медленным шагом он отошел в сторону, вырвавшись из ее объятий. Он испугался, что чуть-чуть, и не сдержит себя: инокиня хоть и не была уже молодой, но в ее лице виделись черты некогда былой красоты, а глаза по-прежнему горели ярким, молодецким огнем.
– Я… это… пожалуй, пойду, – молодой человек подошел к двери и взялся за ручку.
– Иди, только не забудь иногда заходить ко мне. Может быть, потолкуем подольше.
Царь распахнул дверь кельи и чуть ли ни бегом ринулся прочь из монастыря, на ходу вытирая катившийся по лицу пот. Вот это да, такого поворота событий он никак не ожидал, хорошо, что не до конца потерял разум и сдержал страстный порыв.
На следующий день состоялся прием сандомирского воеводы в царском дворце. Окруженный со всех сторон свитой и охраной, Юрий Мнишек величаво ступил на ковер придворной залы, где на почетном месте восседал московский царь на золотом троне, увенчанный короной и царскими регалиями – скипетром и державой. Молодой государь был окружен Боярской думой, рядом с ним сидел патриарх Игнатий и весь освещенный собор.