Гроза

Ты помнишь, конечно, все: И моря зовущий плеск, И радость, которую ты Мог ощупать руками. Была огромная ночь, И звезды летели к земле, И звезды казались тогда Веселыми светляками. Ты помнишь, конечно, все: И как тебя обдувал Ветер, который знал Столько дорог и песен, Ты помнишь, как он звенел, Этот шальной простор, И как ты терял свой вес (Тебе казалось, ты таешь). Была огромная ночь И полукружье гор. В небе плыла луна, Большая и золотая. Ты помнишь, конечно, все. В комнате синяя тишь. По комнате бродят тени, Ломкие как надежды… 1935

«У земли весенняя обнова…»

У земли весенняя обнова, только мне идти по ноябрю. Кто меня полюбит горевого, я тому туманы подарю. Я тому отдам чужие страны и в морях далеких корабли, я тому скажу, шальной и странный, то, что никому не говорил. Я тому отдам мои тревоги, легкие неясные мечты, дальние зовущие дороги, грустные апрельские цветы… 1935

«Я, наверно, родился поздно…»

Я, наверно, родился поздно Или рано. Мне — не понять. Эти слишком домашние звезды Не тревожат меня, не манят. Не разбить им и не нарушить Надоевшей своей синевой, Устоявшийся на равнодушии, Утомительный мой покой. Отмахнусь. На простор. На улицу. Что же делать — Гостить так гостить. Надо быть молодцом, Не сутулиться, Не печалиться, не грустить. Шутки, что ли? Ну что же, вроде них. Только кто мне расскажет про то, Как мне быть без друзей и родины Перед этою пустотой? Губы дрогнут. Но, крепко сжавши их, Я нагнуся, шагну, засвищу. От тоски, от обиды, от ржавчины Чуть-чуть голову опущу. И пойду, чтоб вдыхать этот воздух, Чтоб метаться и тосковать. Я, наверно, родился поздно Или рано. Мне не понять. 1935

«Быть может, мы с тобой грубы…»

Быть может, мы с тобой груб ы . Быть может, это детский пыл… Я понимал — нельзя забыть, И, видишь, все-таки забыл. Но слов презрительных чуть-чуть, Но зло закушенной губы, Как ни твердил себе — «забудь!», Как видишь, я не смог забыть. 22 октября 1935

«И немножко жутко…»

И немножко жутко, И немножко странно, Что казалось шуткой, Оказалось раной. Что казалось раной, Оказалось шуткой… И немножко странно, И немножко жутко. 1935

ЧУБАРИКИ-ЧУБЧИКИ

Подымем по чарочке, Улыбнемся весело («Весело ли, милый мой, Взаправду ли весел?»). Не надо, не спрашивай, Монах ли, Повеса ли, В кровати умру Или меня повесят. Чубарики-чубчики, Дальняя дорога, Песенка по лесенке До порога. За порогом звонкая Полночь-темь. Улыбнешься тонко — «Полноте!». Ветер ходит долами, Наливай! Что же мне, веселому, Горевать… Только полночь в инее, Окно раскрой… Только листья падают, кружа. Если я умру этой синей порой, Ты меня пойдешь провожать? 10 ноября 1935

«Капитан непостроенных бригов…»

Капитан непостроенных бригов, атаман несозданных вольниц, это я говорю — довольно! Без истерик. Подпишем приговор. Ваша сила! О чем тут спорить. Без истерик! Без ставок на удаль. Я не Ксеркс, я не выпорю море и стрелять без толку не буду. Представитель другого племени, злыми днями в бездельники меченный, я умею от поры до времени расправлять по-мужскому плечи. 1936

ГРОЗА

Косым, стремительным углом И ветром, режущим глаза, Переломившейся ветлой на землю падала гроза. И, громом возвестив весну, Она звенела по траве, С размаху вышибая дверь В стремительность и крутизну. И вниз. К обрыву. Под уклон. К воде. К беседке из надежд, Где столько вымокло одежд, Надежд и песен утекло. Далеко, может быть, в края, Где девушка живет моя. Но, сосен мирные ряды Высокой силой раскачав, Вдруг задохнулась и в кусты Упала выводком галчат. И люди вышли из квартир, Устало высохла трава. И снова тишь. И снова мир, Как равнодушье, как овал. Я с детства не любил овал, Я с детства угол рисовал! 20 января 1936

«Ты снова, комнатка моя…»

Ты снова, комнатка моя, Плывешь сквозь захмелевший вечер. И снова шорохи таят Надежду о далекой встрече… О, как намного выше нас Надежды наши и мечтанья! И так приходит тишина, Огромная до пониманья. И как я ей безумно рад И глубину ее приемлю, Они прекрасней во сто крат — Глаза, увидевшие землю! И комната моя плывет Сквозь захмелевший далью вечер, Сквозь голубой февральский лед До дорогой далекой встречи. 18-19 февраля 1936

«Ночь пройдет по улицам…»

Ночь пройдет по улицам До нездешних улиц. Как она сутулится — Кофточка на стуле. Стали тени прочными, Сжали, окружая. Спишь, моя нарочная, Спишь, моя чужая. Полночь ветер мимо вел, Тишью запорошенный, Спишь, моя любимая, Спишь, моя хорошая. Можно сердце выложить. На! Чтоб стужу плавило! Не было? Было же! Не взяла — оставила. Дым плывет по комнате, Гарью темень полнит. Полночь спросит: «Помните?» Что ж, скажу, запомнил! Все запомнил накрепко, Только зубы хрустнули. В ванной, что ли, каплет так… Тихо как, грустно как… Грубым быть и гордым? Боль менять на удаль? Ночь идет по городу, Длинная, трудная. 1936

«Неустойчивый мартовский лед…»

Неустойчивый мартовский лед Пешеходами изувечен. Неожиданно вечер придет, До усталости милый вечер. Мы останемся наедине — Я и зеркало. Понемногу В нарастающей тишине Я начну различать тревогу. Поболтаем. Закрыта дверь. И дороги неповторимы. О дорогах: они теперь Не всегда устремляются к Риму, И о Риме, который, поверь, Много проще и повторимее. Но дороги ведут теперь Либо к Риму, а либо от Рима. ………………………………….. Современники садят сады. Воздух в комнаты! Окна настежь! Ты стоишь на пороге беды. За четыре шага от счастья. Март 1936

МОНОЛОГ

Мы кончены. Мы отступили. Пересчитаем раны и трофеи. Мы пили водку, пили «ерофеич», Но настоящего вина не пили. Авантюристы, мы искали подвиг, Мечтатели, мы бредили боями, А век велел — на выгребные ямы! А век командовал: «В шеренгу по два!» Мы отступили. И тогда кривая Нас понесла на век. И мы как надо Приняли бой, лица не закрывая, Лицом к лицу и не прося пощады. Мы отступали медленно, но честно. Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку. Но камень бил, но резала осока, Но злобою на нас несло из окон И горечью нас обжигала песня. Мы кончены. Мы понимаем сами, Потомки викингов, преемники пиратов: Честнейшие — мы были подлецами, Смелейшие — мы были ренегаты. Я понимаю всё. И я не спорю. Высокий век идет железным трактом. Я говорю: «Да здравствует история!» — И головою падаю под трактор. 5-6 мая 1936