Гроза

ПОЭТУ

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…

Н. Гумилев

Эта ночь раскидала огни, Неожиданная, как беда. Так ли падает птица вниз, Крылья острые раскидав? Эта полночь сведет с ума, Перепутает дни — и прочь. Из Норвегии шел туман. Злая ночь. Балтийская ночь. Ты лежал на сыром песке, Как надежду обняв песок. То ль рубин горит на виске, То ль рябиной зацвел висок. Ах, на сколько тревожных лет Горечь эту я сберегу! Злою ночью лежал поэт На пустом, как тоска, берегу. Ночью встанешь. И вновь и вновь Запеваешь песенку ту же: «Ах, ты ночь, ты моя любовь, Что ты злою бедою кр у жишь?» Есть на свете город Каир, Он ночами мне часто снится, Как стихи прямые твои, Как косые ее ресницы. Но хрипя отвечает тень: «Прекрати. Перестань. Не надо». В мире ночь. В мире будет день. И весна — за снега награда. Мир огромен. Снега косы. Людям — слово, а травам — шелест. Сын ты этой земли иль не сын? Сын ты этой земле иль пришелец? Выходи. Колобродь. Атамань. Травы дрогнут. Дороги заждались вождя… «…Но ты слишком долго вдыхал тяжелый туман. Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя». 14 марта 1937

«Старый город над рекой дремучей…»

Старый город над рекой дремучей В древности своей, Над той рекой, По которой проплывают тучи Далеко, далече, далеко. Старый город над рекой воспетой, Как тебя любить и вспоминать? Оттепель. Потом весна, Одеты В дым каштаны, Губы сохнут. Лето. Ядра наливаются, чтоб эту Плоть природы грустному поэту Как-нибудь под вечер собирать. Предположим, полночь. Чайки дрогнут, Звезды пресловутые горят, Ходит парень поперек тревоги, Славный парень, честно говоря. Все ему, неясному, не спится, Все он видит, версты отстранив, Снег и снег, луна летит, как птица, Горе, заплутавшее в страницах, Длинную беду ночных страниц. Все он видит, как беду тасую, И ему до злой полыни жаль, Что живу, прищурившись, тоскую, И почти нетронутые всуе Все мои возможности лежат. Что отвечу? Я отвечу: Ладно, На ветру свежеет голова, Дым идет, Я не дышу на ладан, Снег идет, Еще могу как надо Петь, смеяться, пить и целовать. И еще скажу ему спасибо За слова, забытые давно, За дорогу, за тревогу либо За сердце, не все ль тебе равно. Так войдет он в жизнь, Как друг и случай, Этот парень. Так войдет в покой Старый город над рекой дремучей В древности своей, Над той рекой, По которой проплывают тучи Далеко, далече, далеко. 19 марта 1937

«На кого ты, девушка, похожа…»

На кого ты, девушка, похожа? Не на ту ль, которую забыл В те года, когда смелей и строже И, наверно, много лучше был? Ветер. Ветер. Ветер тополиный Золотую песню расплескал… И бежит от песни след полынный — Тонкая и дальняя тоска… На кого ты, девушка, похожа? На года, надолго, навсегда По ночам меня тоской тревожит Горькой песни горькая беда. 4 мая 1937

ЗВЕЗДА

Светлая моя звезда. Боль моя старинная. Гарь приносят поезда Дальнюю, полынную. От чужих твоих степей, Где теперь начало Всех начал моих и дней И тоски причалы. Сколько писем нес сентябрь, Столько ярких писем… Ладно — раньше, но хотя б Счас поторопися. В поле темень, в поле жуть — Осень над Россией. Подымаюсь. Подхожу К окнам темно-синим. Темень. Глухо. Темень. Тишь. Старая тревога. Научи меня нести Мужество в дороге. Научи меня всегда Цель видать сквозь дали. Утоли, моя звезда, Все мои печали. Темень. Глухо. Поезда Гарь несут полынную. Родина моя. Звезда. Боль моя старинная. 1937

«Люди не замечают, когда кончается детство…»

Люди не замечают, когда кончается детство, Им грустно, когда кончается юность, Тоскливо, когда наступает старость, И жутко, когда ожидают смерть. Мне было жутко, когда кончилось детство, Мне тоскливо, что кончается юность, Неужели я грустью встречу старость И не замечу смерть? 1937

ПОСЛЕДНЕЕ

Не надо. Уходи. Не больно. А сердце… сердце — ерунда. И не такой. Простой и вольной, Большой запомню навсегда. И не тебя, совсем не эту Любил. И верил и сказал Совсем не этой. Где на свете Та, для которой я писал? И пусть другой, на «Гере» якорь Подняв, опустит в глубину. Во сне приснишься — буду плакать, Проснусь — опомнюсь, улыбнусь. А если вновь потянет дымом И трубы грозы пропоют, Прочту стихи. Прощусь с любимой. Пойду в Испанию мою. И если пулей годы срежет, Мне будет умирать смелей За хлеб, за счастье и за нежность, За нежность девушки моей. 1937

«Шопен поднимется…»

Годами когда-нибудь в зале концертной

Мне Брамса сыграют — тоской изойду…

Б. Пастернак

Шопен поднимется. В бокале тают тоска и лед. И грянул полонез. За полем — лес. Снега. Снега. Светает. Косая тень проходит по луне. И в тишину, чтоб разметать и скрыться (о соловей, о словек, нахтигаль!), ворвется полонез, чтобы вином искриться, чтоб знать и постигать, томить и настигать. Чтоб горечью полынной и томящей ворваться в настоящее, и вот стихи, как сердце — в запыленный ящик, и полночь древняя, и в синих звездах лед. Когда-нибудь, когда года снегами меж нами лягут, в присмиревший зал ворвется полонез. И вдруг взмахнет крылами над нами та старинная гроза. Я вспомню все. Я вспомню юность в славе. Большую юность, что ушла в века. Я вспомню все, когда коснется клавиш твоя на миг застывшая рука. 1937

ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ «ЩОРС»

Я открываю окна в полночь. И, полнясь древней синевой И четкостью граненой полнясь, Ночь проплывает предо мной. Она плывет к своим причалам, Тиха, как спрятанный заряд, Туда, где флаги раскачала Неповторимая заря. Я слушаю далекий грохот, Подпочвенный, неясный гуд, Там подымается эпоха, И я патроны берегу. Я крепко берегу их к бою. Так дай мне мужество в боях. Ведь если бой, то я с тобою, Эпоха громная моя. Я дни, отплавленные в строки, Твоим началам отдаю, Когда ты шла, ломая сроки, С винтовкою на белый юг. Я снова отдаю их прозе, Как потрясающие те — В несокрушающих морозах И в сокрушающей мечте. Как те, что по дороге ржавой, В крови, во вшах, в тоске утрат, Вели к оскаленной Варшаве Полки, одетые в ветра. Прости ж мне фрондерства замашку, И все, что спутал я, прости! Ведь все равно дороги наши Пустым словам не развести. Так пусть же в горечь и в награду Потомки скажут про меня: «Он жил. Он думал. Часто падал. Но веку он не изменял». 23 октября 1937

СОСТАВ

Он нарастал неясным гудом, Почти догадкой. И томил Тревожным ожиданьем чуда И скорой гибели светил. Он рос. И в ярости и в грохоте Врезалася в версту верста, Когда гудка протяжным ногтем Он перестук перелистал. И на мгновенье тишиною, Как зной, сквозною пронизав Простор, он силою иною Ударил в уши и глаза И грянул. Громом и лавиной Он рушил сердце, как дубы Гроза, грозя в глаза, что дина — Митом! Рванет. И время на дыбы. В поля, в расхристанную осень Войдя, как в темень искрой ток, Он стал на миг земною осью, Овеществленной быстротой. Но, громом рельсы полосуя, Он нес с собой тоску и жизнь. Он был, как жизнь, неописуем И, как тоска, непостижим. Еще удар. И по пылище, По грязи, в ночь, в тоску — далек. И, как на горьком пепелище, Мелькает красный уголек. …………………………………………. (А если к горлу — смерти сила, Стихи и дни перелистав, Я вспомню лучшее, что было,— Сквозь ночь бушующий состав.) 1937

БРИГАНТИНА

Песня

Надоело говорить, и спорить, И любить усталые глаза… В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса… Капитан, обветренный, как скалы, Вышел в море, не дождавшись нас. На прощанье подымай бокалы Золотого терпкого вина. Пьем за яростных, за непохожих, За презревших грошевой уют. Вьется по ветру веселый Роджер, Люди Флинта песенку поют. Так прощаемся мы с серебристою, Самою заветною мечтой, Флибустьеры и авантюристы По крови, упругой и густой. И в беде, и в радости, и в горе Только чуточку прищурь глаза — В флибустьерском, в дальнем море Бригантина подымает паруса. Вьется по ветру веселый Роджер, Люди Флинта песенку поют, И, звеня бокалами, мы тоже Запеваем песенку свою. Надоело говорить, и спорить, И любить усталые глаза… В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса… 1937

ХОЛОДИНА

Песня

Холодина синяя на дворе, Даже окна в инее в январе, Даже снег иначе стал заметать. Нам бы надо начисто поболтать. Тут и так накурено. — Не кури! Что пришел нахмуренный? — Не кори. Никакой кручины тут не сыскать, Просто беспричинная тоска. Просто стали скучными вечера, Просто было прежнее Лишь вчера. Грусть прогнать пора мою, Вышел срок, Посмотри — за рамою вечерок. Детвора с салазками Занялась. Ты чего неласково приняла? Что пришел непрошеный, Не кори! — Ничего, хороший мой, Закури. 1937