Гроза

«Прикосновенье многих рук…»

Прикосновенье многих рук собрав как пошлину, как пени, хранит ее простой мундштук следы зубов и нетерпенья. В хороший час, в спокойный час, как дань надеждам и поступкам, как романтический комп а с была подарена мне трубка. Рассчитанная на сто лет, обугленная и простая, стареет на моем столе, седой легендой обрастая. 14 марта 1939

ШУЯ-ЯРВИ

Пока оглохший грузовик Шофер в сердцах ругает «лярвой», Тоску как хочешь назови. Я называю — «Шуя-ярви». Я вышел к озеру. (Окинь и не забудь.) Леса над ярами. Густел рассвет. И рыбаки Проснулися на Шуя-ярви. И ни романтики, Ни бури Высоких чувств. Я увидал: Валун, Валун, как мамонт, бурый И первородная вода. Да шел рассвет седым опальником. Он с моря шел на материк. Шофер курил, Скрипел напильником, Дорогу в бога материл. Я вспомнил Тихонова. Губы Сухая высушит тоска. Когда бы смог я по зарубам Большое слово отыскать. Здесь в каждом камне онемели Природы схватки и бои, Твои тревоги, Вайнемейнен, И руны древние твои. А грузовик стоял И пыльный, И охромелый, как Тимур, Пока ребята с лесопильни Пришли на выручку к нему. Мы пили чай, пропахший хвоей. И целых три часа подряд Я бредил наяву Москвою И станцией «Охотный ряд». Была ли в этой хвое сила, Озерным ветром принесло, Иль просто в воздухе носилось И ждало настоящих слов, Но только вдруг я понял сразу, Какое счастье мне дано — Простор От Коми до Кавказа Считать родною стороной, У Черноморья по лиманам Следить, как звезды проплывут. И эту ясность пониманья Обычно гордостью зовут. Но чай допит. Уже над ярами В труде обычном проходил Обычный день, Он шел на Ярви, Как поседелый бригадир. Март 1939

ДОРОГА НА ТУНГУДУ

Дорога шла на Тунгуду. Светало. Волны били в днище Тяжелых лодок. Негодуй, Но этот край казался нищим. Он поражал меня тогда Аскезой сумрачных расцветок. Здесь только серая вода Едва подкрашена рассветом. Но поворот. За два шага, Готовая обрушить тишью Архив веков, стоит тайга Угрюмая, молчит и дышит. Здесь все, как за сто лет назад, Как за пятьсот, Как за две тысячи. Здесь оступись — Войдет в азарт, Сучьем исколет, Хвоей высечет. А ну, как в омут, окунусь В тайгу на сумрачном рассвете, Попробуем, каков на вкус Экстракт бесчисленных столетий. Сначала чинно — По чинам Перед тайгой сосна как маршал. Атаку дятел начинал, Как барабанщик, Старым маршем. Но дальше сразу — Всей ордой Всех буреломов, Всем потопом Смолы трахомной, Всей водой, Гнилой водой болотных топей Я окружен. Я взят в полон Всей этой косностью дремучей. Все то, что сотни лет спало, Поперло убивать и мучить. Всей чертовщиной бредит ржа Лесных болот. Весь лес преступен. Упасть за землю, И лежать, И ждать, Пока сосна наступит. Но шел тяжелый лязг, Ядром Летело эхо по низинам. Но шел тяжелый лязг, Но гром Шел, перепачканный бензином, А тракторист зевал со сна. Мы закурили. Тени пали. Стояла плотная сосна, Вполне пригодная для шпалы. Дорога шла на Тунгуду. Март 1939

«Старый валун у Кузнавалока…»

Старый валун у Кузнавалока По дороге на Педане, Облако сизое плавало И как подбитое падало. А по тайге на три версты, А по птичьему траверзу Ветер такой — отрывистый, Запах такой — отравишься. А валун у озера, И голубика росная, И созвездие Козерога Над озером и над соснами. И проплывет облако. И, не меняя облика, По кустам тайком Дорога бежит тайгой. Перекинь мешок назад (Мох, мох, голубика), Серые ее глаза (Мох, мох, голубика). 1939

«О Ругозерском сельсовете…»

О Ругозерском сельсовете Что можно путного сказать? Тут шел ледник, тут на рассвете Природа путалась в азах. Тут в мамонтовых долях смешан Закат с прогорклой тишиной. Туман, как люди, от насмешек В леса заходит, как в шинок. Напившись и проспясь за ризой, Профессионально невесом, Он вновь, как прежде, будет прыгать В огромных радуг Колесо. 1939

РАКЕТА

Открылась бездна, звезд полна

Звездам числа нет, бездне — дна.

Ломоносов

Трехлетний вдумчивый человечек, Обдумать миры подошедший к окну, На небо глядит И думает Млечный Большою Медведицей зачерпнуть. …Сухое тепло торопливых пожатий, И песня, Старинная песня навзрыд, И междупланетный Вагоновожатый Рычаг переводит На медленный взрыв. А миг остановится. Медленной ниткой Он перекрутится у лица. Удар! И ракета рванулась к зениту, Чтоб маленькой звездочкой замерцать. Грома остаются внизу, И на Млечный, Космической непогодой продут, Ракету выводит сын человечий, Как воль человечьих Конечный продукт. И мир, Полушарьем известный с пеленок, Начнет расширяться, Свистя и крутясь, Пока, Расстоянием опаленный, Водитель зажмурится, Отворотясь. И тронет рычаг. И, почти задыхаясь, Увидит, как падает, дымясь, Игрушечным мячиком Брошенный в хаос Чудовищно преувеличенный мяч. И вечность Космическою бессонницей У губ, У глаз его Сходит на нет, И медленно Проплывают солнца, Чужие солнца чужих планет. Так вот она — мера людской тревоги, И одиночества, И тоски. Сквозь вечность кинутые дороги, Сквозь время брошенные мостки. Во имя юности нашей суровой, Во имя планеты, которую мы У мора отбили, Отбили у крови, Отбили у тупости и зимы. Во имя войны сорок пятого года. Во имя чекистской породы. Во и! — мя! Принявших твердь и воду. Смерть. Холод. Бессонницу и бои. А мальчик мужает… Полночью давней Гудки проплывают у самых застав. Крылатые вслед разлетаются ставни, Идет за мечтой, на дому не застав. И может, ему, опаляя ресницы, Такое придет и заглянет в мечту, Такое придет и такое приснится… Что строчку на Марсе его перечтут. А Марс заливает полнебосклона. Идет тишина, свистя и рыча, Водитель еще раз проверит баллоны И медленно пе-ре-ведет рычаг. Стремительный сплав мечты и теорий, Во всех телескопах земных отблистав, Ракета выходит На путь метеоров. Водитель закуривает. Он устал. Август 1939

ОРКЕСТР В ОТУЗАХ

Автобус крутится два часа, И мало ему экзотики. И ты устал Языком чесать, И дамы Сложили зонтики. А темнота залила до шин… И вот задумался ты: «Скажи, Ты д о жил Или дож и л До этакой простоты?» Но, останавливая темноту, Отузы идут, И вот Колхозный оркестр возле Отуз Старинную песню ведет: Он бубном плеснет, Он тарелкой плеснет. Чужой мотив. Но вдруг Днепровским напевом, Рыбачьей блесной Скрипка Идет в игру. И ты остановишься, поражен Не тем, что Жил Шах, Была у шаха пара жен, Одна была хороша, Не тем, что (то ли дело Дон!) Жил молодой батрак, А тем, что (толи-тели-тон) Песня — другой сестра. Мотор стал. Мотор стих. Шофер тебе объяснит, Что это колхозный оркестр. Их На курсах учили они. Колхоз обдумал И положил По полтрудодня зараз: Хочешь — пой, а хочешь — пляши, Ежели ты горазд. Парнишка дует в медный рожок, Танцоры кричат: «Ходи!» И машет рукой седой дирижер, Утром он — бригадир. Годы пройдут И города. Но, вспомнив поездку ту — Острей, чем море и Карадаг,— Оркестр из-под Отуз. «Да, как называется песня, бишь?» (Критик побрит и прилизан.) Ты подумаешь, Помолчишь И скажешь: «Социализм». Август 1939

«Нас в Корбите угощают вином…»

Нас в Корбите угощают вином, Лучшим на весь район. Выпьем, подумаем чуть и вновь Нальем себе до краев. От заповедника Суат На Эллеги-бурун Мы шли (в бору кричит сова, Ногой скользи в бору), А ветер свистит — то мажор, то минор, Сбоку плывет туман, Снизу разложено домино — Наверно, это дома. Черт его знает, какая высь, Зубы считают зуб, Стой и гордись: а? Каковы? Тучи и те внизу. Выпей, что ли, Шато-Икем, На облака взгляни, Подумай только — что и кем Сказано было о них. 1939

ОСЕНЬ

Опять нам туман по плечу, Опять разменять невозможно На славу высоких причуд Осенние черные пожни. И так ли тебя сокрушат Гудки за заставою мглистой, Почти невесомо шуршат В ночи обгорелые листья. О молодость! (Сосны гудят.) Какой ты тревогой влекома По всем незнакомым путям, По всем переулкам знакомым. Но здесь начиналась любовь И первые наши тетради, И это обидой любой, Любою тоской не истратишь. Так что ж, принимай не спеша Наследство прадедовских истин. Почти невесомо шуршат В ночи обгорелые листья. 15 октября 1939

«Ты в этот год сложил немало…»

Ты в этот год сложил немало тревожных песен, но, боясь, что их теперь не понимала ни дружба, ни любовь твоя, ты их творил, как композитор — без слов, но музыки не знал. Что мог ты сделать? Дождик в сито нельзя собрать. Твоя ль вина, что дождь тревог и междометий прошел тебя насквозь? Убавь, что, все продумав, ты заметил тот горький привкус на губах. И больше ничего. Но кроме банальной фразы, что зима и впрямь прекрасна. Мир огромен. Но в этот раз ты понимал. 18 ноября 1939

ТИГР В ЗООПАРКЕ

Ромбическая лепка мускула и бронзы — дьявол или идол, и глаза острого и узкого неповторимая обида. Древней Китая или Греции, древней искусства и эротики, такая бешеная грация в неповторимом повороте. Когда, сопя и чертыхаясь, бог тварей в мир пустил бездонный, он сам создал себя из хаоса, минуя божие ладони. Но человек — созданье божие, пустое отраженье бога — свалил на землю и стреножил, рукой уверенно потрогал. Какой вольнолюбивой яростью его бросает в стены ящика, как никнет он, как жалко старится при виде сторожа кормящего. Как в нем неповторимо спаяны густая ярость с примиренностью. Он низведенный и охаянный, но бог по древней одаренности. Мы вышли. Вечер был соломенный, ты шел уверенным прохожим, но было что-то в жесте сломанном на тигра пленного похожим. 19 ноября 1939