Хаос

Я чувствую, как его зеленые глаза смотрят на меня, когда я играю, и я смотрю на него в ответ сквозь оранжевое сияние, освещающее сцену. Шон выкрикивает слова песни в свой резервный микрофон, его пальцы перебирают струны гитары, выглядя как рок-Бог, в которого я просто не могла не влюбиться. Каждая девушка в этом месте хотела бы пойти с ним домой сегодня вечером, а я единственная, кто мог бы это сделать. Я могла бы бросить своих братьев, вытащить его куда-нибудь в укромное место после шоу. Могла бы позволить ему взять меня и притвориться, что это ничего для меня не значит. Могла бы быть его секретом.

Могла бы позволить ему разбить мне сердце.

Снова.

Я смотрю, как он смотрит на меня, уже скучая по нему. Скучая по мечте о нем. По нашей лжи.

Отвожу взгляд, потому что глупые слезы жгут глаза, и единственный способ побороть их — это погрузиться в музыку. Закрываю глаза и подпрыгиваю в такт музыке. Я прыгаю, кручусь, рву струны на своей гребаной гитаре, как будто их никогда раньше не рвали. Когда у меня есть возможность сымпровизировать, я вкладываю в это свое гребаное сердце.

Потому что я уже не та жалкая девчонка, которая считала, что ее имя не стоит упоминания. Я Кит, чертова, Ларсон. Я гребаная рок-звезда.

Когда я снова открываю глаза, лица в толпе дикие, и я тоже. Яма — это море в моем шторме, бросающее толпу серферов по своим волнам. Они тянутся к нам отчаянными пальцами, прежде чем их хватают охранники и отбрасывают прочь. Адам поет от всего сердца, Майк дробит барабаны, а толпа — это бьющийся, живой зверь, танцующий под наш хаос. Я играю для них. Ради всего этого.

Я теряюсь в музыке, движении, огнях. Мое сердце колотится, кровь приливает, кожа пылает. В мокрой рубашке, с онемевшими пальцами, я делаю паузу в песне и, зажав гитарный медиатор между губ, сдергиваю фланель и швыряю ее в толпу. Бурлящий океан подхватывает её, и я смотрю, как она тонет под волной. Затем снова зажимаю медиатор между пальцами и беру следующую ноту — безупречно, легко, как и стриптиз в середине песни.

Это шоу, которое должно длиться вечно. Я так потеряна, что меня нельзя найти. Но очень скоро наша первая «последняя песня» заканчивается, и мы с ребятами уходим со сцены. Мои братья все еще там, Шон все еще дышит, и, хотя обычно Адам восторгается тем, как все были великолепны, сегодня Брайс опережает его.

— Срань господня! — говорит он, пока я жду ответной реакции. Я ожидаю, что мои братья будут жаловаться на мой выбор карьеры, одежды, выбор жизни. Но вместо этого он кричит: — Ты была чертовски крутой!

Затем сильно хлопает меня по плечу, и мое уставшее тело чуть не падает. Но Мэйсон подхватывает меня прежде, чем я спотыкаюсь, и крепко обнимает за плечи, чтобы я не упала.

— Ты чертова рок-звезда, сестренка.

Поднимаю подбородок и смотрю на его широкую улыбку… а потом, черт возьми, я плачу.

Я даже не знаю, почему ломаюсь. Может быть, потому что я счастлива, что мои братья любят меня. Возможно, потому что опустошена, что Шон — нет, может, потому что я скучаю по дому. Или потому, что я не хочу, чтобы эти последние несколько недель кончались. Может, потому что я больше не мечтаю. Потому что я не могу.

Кэл обнимает меня, и вскоре я задыхаюсь в объятиях четырех братьев — больших руках Мэйсона, под внимательным взглядом Райана, перед дважды сломанным носом Брайса, а Кэл сжимает мое плечо, пока я не прихожу в себя. Они защищают меня от всего мира, пока рыдания не прекращаются, и я целую каждого из них в щеку, прежде чем отпустить.

— Ты в порядке? — шепчет Райан мне на ухо во время последнего объятия.

Я шмыгаю носом в его рубашку.

— Да, думаю, я просто немного скучаю по дому. Вы, ребята, едете домой сегодня вечером?

Он отстраняется, чтобы изучить меня.

— Да, а что?

— У вас найдется для меня место?

Я заставляю себя ободряюще улыбнуться его обеспокоенному лицу, и в конце концов он кивает.

— Конечно, у нас найдется для тебя место. Пошли… Давай отвезем тебя домой.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

«У нас все в порядке?»

В свете, льющемся из окна моей детской спальни, я в миллионный раз перечитываю сообщение от Шона.

«Все в порядке», — ответила я вчера вечером, когда мы с братьями ехали домой на машине. Внедорожник Райана был мобильной камерой для допросов, и я не была уверена, что заставляло меня чувствовать себя хуже — ответы на их вопросы или что я отдаляюсь от Шона, миля за милей, минута за минутой. Мне казалось, что я должна была встретиться с ним лицом к лицу, следовало рассказать ему обо всем и услышать, что он скажет в свое оправдание. Но мне хотелось, чтобы он сам пришел ко мне. Я хотела, чтобы он признался во всем, пока у него есть такая возможность, и сказал, что я ему небезразлична настолько, чтобы кричать об этом на весь мир. Но он этого не сделал.

Шон: Я не чувствую, что все в порядке.

Я: Завтра ты встретишься с моими родителями.

Мои большие пальцы наказывают буквы на сенсорной панели. Я зла на своих братьев за то, что они пригласили группу на субботний семейный ужин, зла на группу за то, что они согласились прийти, и больше всего зла на Шона. За все. Когда мои братья пригласили ребят на ужин перед отъездом домой, я попыталась возразить, но не имея возможности назвать истинную причину, это было бессмысленно. Их было четверо против одного. Даже Кэл не встал на мою сторону, и Шон ничего не сказал. Он просто смотрел на меня так, словно я разбила ему сердце, а не наоборот.

Думаю, потеря игрушки может быть довольно разрушительной.

Шон: Ты избегаешь меня с самого утра.

— Что ты делаешь? — спрашивает Кэл, и я смотрю на дверь, где мой близнец прислонился к косяку. Вчера вечером я не ответила на сообщение Шона, а сегодня утром проснулась от еще одного.

Шон: Прости.

Я лежала в постели с сердцем, колотящимся так сильно, что из-за этого одеяло почти упало на пол. Он извинялся. Слишком поздно, но он сделал это.

«За что?» — напечатала я ответ. Мои пальцы дрожали, искореженные кусочки моего разбитого сердца дрожали, обещая либо сложиться вместе, либо вонзиться в стенки моей груди.

Шон: За все.

Когда кладу телефон, Кэл видит боль, которая поглотила меня сегодня утром. Должно быть, это написано у меня на лице, потому что он садится на мою кровать и хмуро смотрит на меня.

— И что он сказал?