Хаос

Брайс превращается в безумного барабанщика, такого же, как Майк, когда неистово стучит в только что закрывшуюся дверь Мэйсона, и возмездие находит его, когда он поскальзывается на полу, пытаясь сбежать вниз по лестнице. Мэйсон набрасывается на него двумя секундами позже, и к тому времени, как мы с Кэлом спускаемся по лестнице, чтобы добраться до завтрака, который моя мама накрывает на стол, Брайс — стонущая, избитая кучка на полу. Мы осторожно переступаем через него и занимаем места, которые занимали с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы не пользоваться высокими детскими стульями.

Утро заполнено допросом от мамы, и я предполагаю, что именно у неё мои братья научились этому. Почему я солгала о группе, в которой играю? Потому что я знала, что мои братья слишком остро отреагируют. Почему никому не рассказывала об этой поездке? Потому что знала, что мои братья слишком остро отреагируют. Почему я не рассказала ей о поездке?.. Потому что я плохая дочь, и мне очень жаль.

Встретила ли я кого-нибудь особенного, пока была в отъезде? Кто-нибудь из мальчиков в группе симпатичный? Нравится ли мне кто-нибудь из них?

Нет. Нет. Даже через миллион лет нет.

Я лгу, стиснув зубы, и если она что-то и понимает, то ничего не говорит. Мои братья высказывают комментарии после каждого вопроса и ответа, и в конце концов мой отец откладывает свою ежедневную газету и говорит всем, чтобы дали мне возможность спокойно поесть.

— Ты хоть повеселилась, котенок? — спрашивает он, и я заставляю себя улыбнуться ему, и улыбка, в конце концов, становится искренней.

Тур был незабываемым. Я никогда не забуду плохих моментов, но и хороших тоже никогда не забуду. Всегда буду помнить шоу, поклонников, друзей, которых завела. Я никогда не забуду, каким безумием было выступать открытием для Cutting the Line или какими нелепыми были фанатки по сравнению с фанатками парней. Навсегда запомню, как надрала Майку задницу в Call of Duty, или ночи, проведенные с остальными парнями за шотами. Часть меня скучала по моим братьям дома, но другая часть уже скучает по тем, кого я получила в туре.

— Да, папа, так и было.

— Ну, тогда хорошо. А теперь ешь свои яйца. Ты становишься слишком тощей.

Я заканчиваю завтрак, думая о Майке, Джоэле, Адаме. И хотя стараюсь этого не делать, думаю о Шоне. Мамин кофе на вкус совсем не такой, как у него, и я ловлю себя на том, что гадаю, что он делает, пока пью его. Я проверяю свой телефон один, два, миллион раз, и в течение дня Кэл отражает каждое мое движение. Он ничего не слышал от Лэти, а я ничего от Шона, и пока часовая стрелка на часах отсчитывает — час, два, три, четыре — я печатаю миллион сообщений, которые никогда не отправляю.

Не приходи сегодня.

Ты все еще планируешь прийти сегодня вечером?

Что значит «Прости за все»?

Почему ты не хотел, чтобы кто-нибудь знал о нас?

Что, черт возьми, значит «все»?

Я ненавижу тебя.

Пожалуйста, не приходи сегодня.

Я любила тебя.

Я не хотела этого.

С пяти до шести я набираю два слова и наконец нажимаю «отправить».

Я: Не приходи.

Но в 18:02 раздается звонок в дверь, и мое сердце словно проваливается сквозь доски пола под ногами. Райан открывает дверь, и я позволяю звуку голосов увлечь меня в фойе.

Взгляд Шона находит мой на другом конце комнаты, не давая понять, прочитал он мое сообщение или нет. Его футболка не поношенная, джинсы не порваны. Он выглядит… мило. Боже, очень мило. Он выглядит как человек, которого я могла бы привести домой, чтобы познакомить с мамой и папой.

Лучше бы кто-нибудь захлопнул дверь у него перед носом.

— Это они? — спрашивает мама из-за моей спины, и я молча прижимаюсь к стене, чтобы дать ей пройти. Остальная часть группы пробирается в мой дом, все выглядят одинаково презентабельно — все, кроме светлого ирокеза Джоэля и черных ногтей Адама, рваных джинсов, стопок браслетов и… хорошо… да, Адам, вероятно, появится на похоронах своей собственной бабушки, одетый в то же самое.

Шон первым представляется и протягивает руку, но мама не обращает на это внимания и вместо этого притягивает его к себе, чтобы обнять. Он обнимает ее в ответ, его взгляд встречается с моим через ее плечо. Я не знаю, хочет ли он поговорить со мной из-за сообщений, которые я не посылала, или из-за сообщения, которое я отправила, но в любом случае, я смотрю на свои носки, чтобы снова не поддаться чарам в его глазах.

— А ты, должно быть, Адам, — говорит мама, проходя через каждого участника группы одного за другим.

Шон пожимает руку моему отцу, который вытащил себя из своего логова, и я проскальзываю поближе к братьям. Кэл прижимается ко мне плечом, напоминая, что я не одна.

Мой папа спрашивает ребят, на каком инструменте играет каждый из них, и когда Майк говорит, что он играет на барабанах, папа начинает говорить о том, как мой дядя Пит играл на барабанах в средней школе. Все парни развлекаются, слушая его воспоминания, следуя за ним в кабинет, и каким-то образом я оказываюсь в конце мужского парада с Шоном по одну сторону и Кэлом по другую. Я игнорирую все, что не находится в центре и спереди, но, когда Шон сжимает мою руку и тянет меня остановиться, у меня нет выбора, кроме как остаться с ним в холле или рискнуть вызвать сцену. Кэл тоже останавливается.

— Мы можем поговорить? — спрашивает Шон.

— Может не стоит?

— Что все это значит? — Он показывает мне свой телефон, подтверждая, что получил мое сообщение, и когда я снова встречаюсь с ним взглядом, могу сказать, что он не позволит мне игнорировать это.

Вздохнув, я киваю Кэлу, давая ему разрешение оставить нас на минуту. Он не выглядит счастливым, но, когда я снова киваю, неохотно проскальзывает в кабинет.

— Почему ты пришел сюда, когда я просила тебя не делать этого? — набрасываюсь я на Шона, как только мы остаемся одни.

— Я был меньше чем в десяти минутах от твоего дома, — огрызается он.

— И? — Боже, я говорю как ребенок. И по тому, как он хмурит брови, он это понимает.

— И… Какого черта, Кит?

Кэл высовывает голову из-за угла, — он явно подслушивал и ему не нравится, как Шон разговаривает со мной.

— Ребята, вы идете?

— Через минуту, — говорю я, и когда он смотрит на меня и снова исчезает, я продолжаю лаять на Шона. — Мы можем просто пройти через это? Тогда ты сможешь вернуться к тому, чтобы извиняться. За все. — Я практически выплевываю последние слова, а затем убегаю в логово, прежде чем он может остановить меня. Я нелюбезно плюхаюсь на подлокотник кресла Мэйсона, прикусывая губу изнутри, чтобы мой молниеносный язык не высунулся снова.

Мне требуется примерно две и три четверти секунды, чтобы пожалеть о прошедших полутора минутах. Я отпускаю губу, смотрю на Шона, когда он входит в комнату, и снова прикусываю ее. Все пошло совсем не так, как я планировала. Я не сохранила хладнокровие. Не была отстраненной или даже наполовину профессиональной. Боже, это было похоже на то, как оскорблённая пятнадцатилетняя девочка внутри меня пробилась на поверхность и закатила свой маленький припадок.

Но кто я такая, чтобы отказывать ей?