Have a nice death!

Майк резко обливает меня остатками воды, а потом помогает встать - если это так называется. Хотя он сильный и я вешу фунтов на семь меньше обычного, все равно тяжеловато. Но раз хочет - ладно.

Обнимаю его за шею - по крайней мере, пытаюсь. Руки все еще как без костей.

– Только будь поласковее. У меня тыщу лет этого не было…

– Я иначе и не умею.

Обессилев от болтовни, роняю голову ему на плечо и практически висну. Уже у двери он не выдерживает:

– Тысяча лет - это же в переносном смысле?..

Я молчу. Берегу энергию.

Жизнь возвращается очень медленно. Смерть остается… но, похоже, это не так интересно, как мне казалось. Или время еще не пришло. Что ж, если это кризис среднего возраста, то Майк вряд ли застанет следующий, что хорошо.

Или не хорошо…

В любом случае, пока что остановимся на жизни.

*

I had a vision I could turn you right -

A stupid mission and a lethal fight…

*

СМЕРТЬ И АЛЕКС

Твое имя давно стало другим,

Глаза навсегда потеряли свой цвет.

Пьяный врач мне сказал - тебя больше нет.

Мы так устроены - не думать о смерти, зная, что ее не миновать. Мы не думаем о ней, даже когда она стучится в дверь. И только когда она уже стоит у кровати, некоторые из нас соглашаются ее заметить. В самом деле, это особенность нашей короткой жизни - жить так, будто смерти просто нет.

И конечно, мы ее не зовем. Только в самом крайнем случае.

Сегодня я чувствую себя неплохо и попросил, чтобы мою кровать придвинули к окну - раз уж хождение ограничено, остается смотреть на тех, кому повезло больше.

Окна палаты выходят на больничный парк, из освещения там только пара фонарей, но я ее вижу. Конечно, я ее вижу, и она видит меня. Волосы охватывают голову, как огонь спички, сияние отражается в глазах, превращая их в две крошечные луны. Лишь на мгновенье меня охватывает острый страх из далекого прошлого - что это снова Рори пришла навестить меня, но в этот раз он беспочвенен.

Проходит всего пара минут, прежде чем она поднимается на мой этаж и замирает в дверном проеме.

– Я тебя услышала.

От неожиданности я не знаю, что сказать - хотя и прекрасно понимаю, о чем речь. Когда Пенни прошла свой последний курс химиотерапии, то взяла с меня - буквально вытрясла - клятву убить ее, если такое случится еще раз. И поклялась сделать то же самое для меня. Я дал обещание, даже не представляя, как исполню его, отказываясь от самой мысли, что она может покинуть меня однажды. Мы были детьми, да.

И если в один из моментов слабости я и позвал смерть, то обращался не к ней. Просто так получилось.

Пенни все еще стоит в дверях, будто не решается войти, будто старые глупые легенды - правда, и я отвечаю:

– Не подойдешь?

Ее походка как всегда легка, чем я уже давно не могу похвастаться. Я вспоминаю, как много десятилетий назад она вот так же вошла в мою убогонькую комнату в общежитии Лэнга и прошлась по ней, небрежно запустив пальцы за пояс джинсов - моя умнющая сестра, нацеленная на Гарвард, тогда она сказала - это круто, Алекс. Это комната настоящего крутого парня, и тебя заметят даже выпускницы, не сомневайся, брат, ты будешь одним из немногих первокурсников, кого позовут на вечеринку. И я, с мозгами, рассчитанными не более чем на средненький колледж, обожал ее тогда больше всего на свете, потому что она всегда знала, как подбодрить меня. С того самого дня, как нам сообщили чудовищную весть, навсегда изменившую наши жизни. Да, тогда я думал, что страшнее ничего и быть не может. Конечно, я был не прав.

Сейчас она скользит перистым облаком, так же огибая мою палату, но ничего не говорит. Каждая черта ее лица опечатана вечностью десятилетия назад, и к этому трудно, очень трудно привыкнуть. Но глаза… в них было больше радости, даже когда я видел их последний раз залитыми слезами. Хотя я и старался не запоминать тот раз как последний.

Она все медлит, будто оттягивая тот момент, когда нужно будет подойти ко мне - и наконец я просто хлопаю по кровати рядом, как в старые добрые времена.

– Выглядишь не очень, - говорю наконец, и она улыбается.

– Да и ты, братец, прямо скажем, не Руди Валентино.

Я начинаю смеяться, и она со мной, негромко и рвано. Пенни берет мою руку, морщинистую, узловатую руку старика, и мне страшно даже взглянуть на такой контраст.

– Как ты вообще?

Она пожимает плечами, неестественным угловатым жестом.

– О, прекрасно. У нас все просто замечательно, я много работаю, столько проектов… Все замечательно, правда. Если можно так сказать, жизнь просто кипит…

Я прерываю ее, сжимая обманчиво хрупкую кисть, и тут вижу то, во что не хочу верить - то, что предвидел, только она вошла - ее губы вдруг сжимаются, а по щеке ползет аметистовая слезинка, медленно, будто капля воска. Она падает на простыню, оставляя бледно-розовое пятнышко… а потом Пенни склоняется к моей груди и начинает рыдать. Тихо, сдавленно, почти не прерываясь на вдохи.

Обнимаю ее - так крепко как могу. Волосы касаются моей щеки - они снова кудрявые, и ощущать их знакомо и чуждо одновременно.

– О боже мой, - говорит она, тихо и горько.
– Как хорошо было бы вот так умереть с тобой рядом, просто закрыть глаза и никогда не проснуться. Мне нужно было так и сделать, много лет назад…

– Так ты хочешь, чтобы я исполнил клятву?

От такой неожиданности Пенни замолкает - ей нужно время, чтобы понять, что я не серьезно. Мы понимали друг друга с полувзгляда, но это было очень, очень давно.

– Значит, не говори ерунды. Мой век короток, но ты боец и всегда была. Ты не можешь все бросить, что бы ни случилось. Данте твой ничего не смыслит в управлении, ему бы только развлекаться, а Улисс, как я понимаю, довольно жесток. Кто будет его сдерживать, если не ты?

Всхлипнув, она приподнимается, чтобы взглянуть мне в глаза.

– Ты много знаешь…

– Если ты наблюдала за мной, то и я за тобой тоже. Как же иначе?

– Я думала, ты меня забыл.

На это даже не знаю, что сказать, и стоит ли. Рука Пенни на моей груди подрагивает, ее тело остывшее, по-настоящему. И когда я сказал, что она плохо выглядит, то не преувеличивал. Она кажется потерянной и голодной, в их смысле этого слова, который так сильно отличается от нашего.

– Пенни, что с тобой происходит?