Хеймдалль

От ударов по вратам щепки разлетались в разные стороны. Хродмар стремился завоевать уважение перед соратниками и принялся с жадным удовольствием рубить ворота. Топор его был настолько легок, что даже ребенок бы справился с этой задачей, а лезвие было настолько острым, что ему не потребовалось особого труда пробить огромную щель, сквозь которую тотчас проскользнуло острие копья неприятеля. И если бы Хродмар вовремя не увернулся, то его великий поход здесь бы и окончился.

Ингольв понимал, что без потерь им не обойтись, если вовремя не прибегнуть к хитрости, поскольку франкам ничего не стоило всей толпой встретить копьями маленький отряд викингов. Они не заметили его, так как были полностью увлечены защитой ворот. Волчий глаз Ингольва заприметил конюшню, и ему в голову пришла простая идея. Он хищником, ловко и тихо, проскользнул мимо копейщиков и забрался в здание через проем в крыше. Оказавшись внутри, он увидел нескольких лошадей. Прежде чем распахнуть стойла, Ингольв вынул огниво и принялся высекать огонь.

Внезапно его тонкий слух уловил легкий шелест соломы. Ингольв обернулся, но ничего не увидел. Только он решил притвориться, что собирался заняться прежним делом, как из-под соломы выскочил крестьянин с серпом и помчался прямо на Ингольва, но он с разворота вывернул злоумышленнику руку, тот вскрикнул от боли, и волк с легкой руки перебросил его через себя. Крестьянин приземлился на собственное оружие и сквозь его грудь, будто сквозь мягкую почву, пробился росток красного железного древа. Снаружи раздался какой-то шум, поднялись свирепые вопли. Ингольв понял, что следовало торопиться. Огонь объял солому и быстро распространялся. Животные, учуяв запах гари, взволнованно заржали.

Ворота распахнулись, и вместе с дымом оттуда галопом выбежали лошади, на одной из них скакал верхом Ингольв. Он несся напролом прямо в отряд франков. Лишь один из них, почувствовав опасность, обернулся предупредить остальных, но было уже поздно – конь сбил с ног нескольких копейщиков. В это мгновение ворота разломались, викинги прорвались, и вскоре вся стража лежала на земле с проломленными черепами, кроме одного…

Хродмар колебался. Он всю жизнь ждал этой минуты, мечтал пролить чужую кровь, но что-то внутри, страх ли, трусость ли, сомнения, удерживало его от проведения казни. Франк с пухлыми усами вместо того, чтобы молить о пощаде, с трудом перевернулся на спину, вынул деревянный крестик и, поцеловав его, всем видом показал: «Добивай, я готов!» У Хродмара вспотели руки. Но стоило ему ощутить на себе недопонимающие взгляды своих соратников, как он, закрыв глаза, все-таки замахнулся, глубоко вдохнул и раскроил череп храброму франку. Товарищи заметили с какой неуверенностью он добил врага, они в сомнении наморщили носы, подняв брови, Муль снова не сдержался:

– И меня еще трусом обозвали, тьфу! Как этот сосунок только жив остался!

Хродмару было больно это слышать, но ему не хватило смелости ответить.

Таким образом, без особого труда, деревушку заняла лишь малая часть дружины Сидрока. Они немедля помчались рыскать по каждому дому в поисках наживы и спрятавшихся жителей, часть которых по разным причинам не укрылась в церкви. Саму церковь, самое вкусное, викинги оставили напоследок. Они выбивали двери домов в поисках наживы, и их предвкушение становилось только глубже и слаще. Хродмара крайне увлекло это занятие, он жаждал доказать свою удаль перед соратниками, что так усомнились в нем. Ингольв поспешил присоединиться к остальным, но вдруг отвлекся на какого-то черного ворона… Он был неестественно крупных размеров. Приземлившись на крышу хаты, птица будто намеренно смотрела на Ингольва, и эйнхерий ощутил что-то неладное и чужое.

Тем временем на Муля из-за угла напал крепкий крестьянин, повалив его на землю. Хродмар нехотя собрался было помочь, но тут ему краешком глаза посчастливилось заметить женский сарафан, мелькнувший в проеме хаты. Он задумчиво почесал подбородок и решил, что Муль как-нибудь сам справится, удалой ведь – не пропадет, и направился в крестьянский дом. Оказавшись внутри, Хродмар увидел женщину, укрывшуюся в углу за большим сундуком. Она испуганно закричала и жалостливо залепетала что-то на своем языке, хотя даже глухой бы понял, что она горько молила о пощаде. Хродмара это ничуть не смутило, а только возбудило. Он с довольной ухмылкой неторопливо зашагал к ней, потянув свой ремень. Женщина перевела свой взгляд за спину мародера… Хродмар поздно осознал, что это была подстава. Недруг выскочил из-за двери, запрыгнув на спину Кузнецу. Стол опрокинули, посуда разбилась. Он повалил огромного неуклюжего кузнеца на землю и вонзил ему нож прямо в череп. Это был тот самый рыбак.

Он продолжал наносить ему удары, пока в голове Хродмара не образовался кровавый пруд среди рощи из волос. В эту минуту в комнату вбежал Ингольв и увидел страшное: лицо брата лежало в кровавой луже. Ингольв окоченел. Невозможно, чтобы его единственная возможность исполнить волю богов – так просто испарилась. Ульфхеднар оскалился, и в рыбака вселился такой ужас, что он выронил нож, будто увидел воочию, как человеческий рот вытянулся в волчью пасть. В следующее мгновение его голова слетела с плеч, окрасив кровавым серпом стены и сундук, за которым спряталась жена. Она закричала. Ингольв мертвой хваткой сжал ей шею. Ей перехватило дыхание. Он свирепо вытащил ее на улицу и окликнул своих ребят.

– О-о! Это вы удачно зашли! – оценил красавицу Йофрид, который немедля перекинул ее через свое плечо как добычу, подобно мешку с монетами.

К этому времени подоспели и остальные.

– Ну что? Осталось самое вкусненькое! Ай-да в церковь! – призвал всех Муль.

Йофрид, Муль, Оттар двинулись к храму, а Ингольв сказал, что догонит их.

Он понурил голову, присев на пень для колки дров, и постепенно пришел к выводу, что все было зря, теперь его жизнь потеряла смысл. И поход этот не имел для него никакого толка, ведь пока все гнались за наживой, он выполнял священную волю. Ингольв не сдержал клятвы ни перед собой, ни перед Хродмаром, ни перед богами. Он почувствовал себя глубоко виноватым. Не только потому, что провалил испытание, которое заповедовал ему Хеймдалль, и отныне его народу не избежать страшной участи… Но также и потому, что именно сейчас его, необъяснимо почему, посетило чувство, будто он потерял близкого человека. Лишь в этот миг осознал, как за довольно короткое время начал потихоньку и по-настоящему принимать Хродмара за брата, может быть, даже родного – не зря древние говорили, что побратимство оказывается порой сильнее родных уз. Теперь же наступил конец. Лоб его отяжелел, на душе стало горестно.

Тут на его плечо приземлилась широкая рука. Он обернулся и узрел Хродмара, живого и невредимого. Ингольв с криком отпрянул.

– Ты чего? – сонно спросил Хродмар.

Быть может он драугр? Нет, невозможно, чтоб так быстро, да и румянец на щеках, пот на лбу и ровная кожа говорили об обратном. Ингольв даже снова забежал в дом, чтобы убедиться. Кровавой лужи – как не бывало!

– Ты жив! – воскликнул Ингольв.

– А обязан был помереть, что ли? – удивился Хродмар.

– Я только что видел, как твое лицо лежало в луже собственной крови, этот подлый рыбак, заячья кровь, вонзил тебе сзади нож прямо в голову, воткнул его прямо тебе в череп, ты разве ничего не помнишь?!

Хродмар с сонным выражением лица присел на пень, где недавно сидел Ингольв.

– Последнее, что я помню… это бабу… – отмахнулся Хродмар.

Ингольв обнял Хродмара, да так крепко, что тот аж крякнул.

– Ты пьяный, что ли? – изумился Хродмар.

Ингольв осмотрел еще раз голову брата и убедился, что она цела.

– Эй! Где вы там!? Мы уже все разобрали без вас! – окликнул их Йофрид.

***

Оттар и Муль несли сундук, наполненный доверху серебром и всякой ритуальной утварью. Йофрид нес на себе жену рыбака, она была без сознания, другой рукой он тянул за собой еще парочку связанных испуганных девок. Ингольву пообещали самый большой трофей – размером с локоть золотой крест с распятым богом франков, потому как осада удалась в первую очередь благодаря Ингольву. Он, разумеется, поблагодарил, но не испытал такой уж гордой радости – обычное дело. Хродмар напротив, высокомерно шел с надетым на шею золотым колье с квадратными рубинами. Это ведь только его первая вылазка, а каков улов! – говорило его выражение лица. То, что он недавно мертвым лежал в собственной луже крови, как ни странно, его не особо волновало. Он и вправду ничего не помнил или не хотел помнить, сейчас его занимало кое-что другое. Хродмар торжествующе шел позади Йофрида и с вожделением разглядывал рыбачку. Она же будто почувствовала этот взгляд и очнулась. Все ее тело объяла дрожь, ведь она своими глазами видела, как этот человек упал замертво! Она закричала, снова попытавшись выбраться, но Йофрид только с усмешкой хлопнул ее по заднице и сказал:

– Не бойся, рыбка моя, я нежен, как облако!

***

Солнце шло к закату, и Сидрок приказал разбить лагерь. Вдоль берега стояли в целый ряд вытянутые гордые змеиные глотки кораблей, словно они оберегали своих хозяев. Выкатили и откупорили брюхатые бочки с пивом. Зажгли очаги, зажарили мясо. Толпы дружинников обступили ярлов с конунгом и с удовольствием начали слушать истории об их подвигах.

Сидрок громко и взволнованно рассказывал о своих приключениях, но не успел он закончить, как ратники принялись уговаривать конунга Гисли поведать о своих славных походах и желательно с помощью песни! «Много золота – много удачи!» – перешептывались воины, намекая на состояние конунга. Это очень задело Сидрока, хоть он и не подал виду. Конунг поднял руки: «Ну, хватит-хватит!»

Гисли был таким же властным, как и все конунги, но считал лишним часто проявлять свою силу. Казалось, что чем чаще он ее будет проявлять, тем ее быстрее растратит, а власть сохраненная – излучает величие. Кто знает, может именно поэтому люди тянулись к нему.

«Спой тогда!» – уговаривали его. Гисли отказывался, смеясь. Тогда все хором начинали, ускоряясь, выкрикивать имя конунга, хлопая в ладоши, а те, кто был с оружием, бряцал им по умбону щита, и конунг сдался. Крикнув: «Давай, Синдри, заводи!» Он заскользил смычком по струнам тальхарпы. Под красивую тягостную и суровую мелодию он гармонично запел… тут ратники стали подпевать, сдабривая веселье хмельными напитками.