Хищник
Шрифт:
"Грета, не спи!" – он почувствовал, как уходит в никуда "темных аллей" "сонное" сознание Греты, и испугался, что, Дари останется одна. – Грета, не время! Ты нужна мне здесь! Карл!"
Присутствие Карла ощущалось, как "дыхание водопада" – ровное и мощное давление холода, идущего "извне", не опасного, но чуждого и неумолимого.
"Карл, принимай боевой комплекс!"
Такое случалось в его жизни не раз, и не два. В сложных ситуациях, когда требуется делить внимание между рукопашной и оперативно-тактическим мышлением, Марк предпочитал работать головой, да еще и Грету порой звал в компанию. Одна голова хорошо, как говорится, а две – лучше. Но резаться в ближнем бою – при всем своем уме и холодной математической логике – лучше всех умел именно Карл.
"Грета!"
"Марк…"
"Не спи, беллисима! Дари без тебя пропадет!"
"Хорошо, красавчик! Потанцуйте с этими уродами,
Грету Марк обнаружил самой последней, когда уже знал все про всех. Он осознал, что является "психом", в тринадцать лет, но, слава богам, оказался умнее всех прочих известных ему шизофреников. К тому же, на успех Марка работали железная воля, чудовищная наследственность и прекрасное воспитание. Начав анализировать события – мелкие нестыковки и провалы в воспоминаниях, странности в восприятии объективных фактов и немотивированные изменения в настроении, – он уже не останавливался до тех пор, пока не размотал клубок до конца. Их оказалось шестнадцать. Шестнадцать разных личностей, включая и самого Марка. Однако абсолютное большинство этих, с позволения сказать, "персон" при ближайшем рассмотрении не выдерживали никакой критики. Дурилки картонные! Они и существовать-то самостоятельно не могли. Злобные уроды и бледные немочи, не способные ни на что, кроме какой-нибудь узкоспециальной, но необязательной функции. Вроде того мальчишки, что хорошо выдерживал телесные наказания. В остальном эти "разумные индивиды" были никем и ничем. Даже выжить самостоятельно не умели. Единственное исключение – Карл. Но Карл, будучи редкой силы индивидуальностью, на роль Альфы не претендовал, сразу же уступив ее Марку. Логически выверенный поступок: Марк был не просто первым, он был цельным. Впрочем, у Карла хватало других достоинств. Поэтому они смогли договориться, что, если честно, не так уж просто было сделать. Тем не менее, договорились, поняли и оценили один другого, нашли способ не только сосуществовать, но и эффективно взаимодействовать. И первым делом, имея в виду новый уровень сотрудничества, избавились от "лишних ртов" – остальных четырнадцати постояльцев. Непростое дело. Трудное, сложное, поганое, но не оставлять же все, как есть! Впрочем, убийство – всегда убийство, какими бы мотивами ты не руководствовался, даже если убиваешь всего лишь свое второе Я.
Тем не менее, они сделали это. И только тогда обнаружили Грету. Это случилось уже после того, как Марк покинул родину и отправился в свое бесконечное странствие, и Грета оказалась типичным порождением этого нового дивного мира. Умная, хитрая и живучая, – умеющая выживать и добиваться своего любой ценой – она понравилась обоим: и Марку, и Карлу. О том, чтобы "свести к нулю" такую неординарную личность, и речи быть не могло. И она осталась с ними, став третьим и последним компаньоном в их странном сообществе. Она чудно дополняла "мальчиков", привнося в их коллективный опыт нечто новое и неизведанное. Иногда она даже позволяла Марку и Карлу взглянуть на мир своими глазами. Это был странный мир, но Марк испытывал бесконечную признательность Грете за новизну впечатлений и за то, что она открыла перед ним мир женственности. А вот Карлу это было неинтересно. Напрочь лишенный эмоциональной сферы, он не имел даже чувства самосохранения, живя одной лишь холодной логикой. И его ни мало не трогали сожаления Греты по поводу слишком маленькой груди, или ее "воспоминания" о милом славном доме. Грета считала себя голландской колонисткой из Южной Африки, говорила и, что характерно, писала стихи на африкаанс, великолепно играла на фортепьяно, интерпретируя русских и германских композиторов, и грезила пейзажами Трансвааля. Все бы ничего – даже ее любовь к выпивке и математике, – но Грета была опасным социопатом, и не всегда умела остановиться вовремя. Иногда ее "заносило". Тогда проливалась кровь, много крови…
2. Дарья Телегина
"Господи! – подумала она в отчаянии. – Какая же я дура, Господи!"
Ну, зачем, зачем ей понадобился этот сука Коноплев? Других мужиков, можно подумать, не хватало! Одних неженатых офицеров воздухоплавательного корпуса, почитай, три сотни душ. И это только тех, кто в звании выше мичмана и служит в главной базе флота. А ведь есть еще и женатые, – ну, чем они, в конце концов, хуже других? – и совсем молоденькие (курсанты да мичмана), или вот инженеры на Верфях и в Арсенале… И все, что характерно, проверенные, и не абы как, а тартарской контрразведкой, которая мышей ловит так, что только за ушами от жевательных движений трещит. Так нет же! Повелась на красивые глаза ублюдка, а в результате…
Дарья выстрелила. Получилось лучше, чем ожидала. Словно кто-то за нее дело сделал. Раз – и готово. Выстрел, – а Корпор
стреляет разогнанными до двух звуков "горячими пулями", – и фигуру в тяжелой броне сносит, словно кеглю шаром."Есть!"
Выстрел. Но на этот раз "прицеливание" получилось смазанным, и еще одному подонку просто оторвало ногу, хотя, в конце концов, тоже унесло на хрен куда-то назад.
Дарья забежала за угол, отчаянно умоляя открыться ближайший лифт, и сезам, что любопытно, открылся. Противоположная стена – метров десять впереди по коридору – раскрылась, наподобие бутона плотоядного цветка, и Дарья, не задумавшись даже о том, откуда у нее вдруг взялось умение управлять всей этой сложной машинерией корабля, сломя голову бросилась к лифтовому шлюзу.
"Есть!" – она успела и на этот раз.
Взлетела куда-то в неведомую высь, переместившись заодно, если верить ощущениям, на какое-то расстояние вправо, – и вывалилась из лифта в незнакомом, что не удивительно, и довольно-таки странном месте. То есть, о том, что место "странное", Дарья подумала не сразу. Для начала, она постояла немного, согнувшись едва ли не пополам, и пытаясь отдышаться. Потом разогнулась, огляделась, наконец, и вот в этот именно момент поняла сразу две вещи.
Первое. Она совершенно не представляет, где находится.
И второе – ее голова внезапно "очистилась". Ну, по-другому и не скажешь. Раньше… Наверное, с того момента, как она ощутила тревогу, или чуть позже… В общем, теперь Дарья думала, что это было похоже на далекий гул. Но "услышать" его, осознать присутствие – можно было только тогда, когда он исчезнет из головы. Методом исключения, так сказать. Именно это с Дарьей сейчас и произошло. Гул смолк, и она поняла, что все время его слышала. Но вместе с гулом исчезла и уверенность в себе.
"Я…" – она находилась где-то нигде, совершенно не представляя, как сюда попала. То есть, не так. Или так, но по-другому. Дарья помнила, как они путешествовали и прятались с Сабиной. Как их накрыли номады в шлюпочном кессоне. Помнила, как бежала, удирая от преследователей, и как потерялась – помнила тоже. Но и оставшись одна, Дарья, словно бы знала, куда идет и зачем. Понимала, что происходит, и умела, себя защитить. Буквально пару мгновений назад она стреляла из этого вот оружия, но теперь не помнила даже того, как оно называется. И как вызвала лифт, не помнила, хотя и осознавала, что именно на лифте сюда и прибыла.
"Сюда…"
Она находилась в просторном купольном зале. Простой, жесткий декор – старое темное дерево, покрытая патиной бронза и холодный темно-красный гранит. Минимум деталей, но одно очевидно – это не человеческая эстетика. Чужая, чуждая, но притягательная.
"Музей?"
Возможно, но только если бы создавали его люди, а в этом-то Дарья как раз и сомневалась. На каменных выступах, словно бы вылепленных из гранита, как из глины, лежали бронзовые диски, а на дисках… У Дарьи не нашлось подходящего слова, чтобы назвать эти объекты. Очень разные, но чем-то неуловимо похожие друг на друга. Маленькие и большие, сделанные, как казалось, из горных пород разного типа – гладкие и ноздреватые, яркие и блеклые, светло-зеленые, охряные, палевые – они не имели определенной формы и не производили впечатления "рукотворности", хотя собранные вместе отметали гипотезу о своем естественном происхождении самым решительным образом.
И еще. Они ее "звали".
– Слышите?
Дарья вздрогнула и оглянулась на голос. Метрах в пятнадцати от нее, в тени огромного источенного кавернами камня сидел в кресле Главный Кормчий. Кресло у него было отнюдь не роскошное, простое и старое, сделанное из потемневшего от времени дерева. Да и сам Кормчий выглядел не лучшим образом: осунулся, поблек. Шинель валялась на полу, фуражка тоже. Ворот кителя расстегнут, в углу рта – потухшая сигаретка.
– Слышите? – повторил вопрос Кормчий.
– А должна? – ей отчего-то стало страшно, но она понимала, что от этого уже не уйти. Дело сделано. Где-то так.
– Смотря, кто вы, Дарья, – старик, а сейчас Дарья увидела, что он действительно отнюдь не молод, вынул изо рта сигаретку, поглядел на нее с удивлением и отбросил в сторону. Окурок пролетел метр или два и вдруг исчез. Просто канул в небытие, и все.
– Объяснитесь! – потребовала Дарья, не любившая недомолвок.
– Если вы просто человек, то не должны. Но вы же не совсем человек?
– Я… – Ну, что она должна была ему сказать? Рассказать свою историю? Но только ли ее это тайна?
– Я не знаю, – сказала она.
– Свою историю мне не расскажете, – кивнул Кормчий. – Ваше право. Я вашего доверия не заслужил, но, быть может, когда-нибудь потом.
– А?… – Дарья неожиданно сообразила, что долг платежом красен, и, ответив отказом, она лишает себя права задавать свои вопросы.
– Сообразили? – старик достал из кармана портсигар и щелкнул крышкой.
– Да. Но…