Хроники сыска (сборник)

3 мая 1880 года ефрейтор 239-го Окского батальона резервных войск Иван Мотасов был назначен старшим наружного караула. В этом качестве он развел часовых во все четыре наружных поста: у входа в казарму, на конюшню, к цейхгаузу и к квартире батальонного командира, после чего вернулся в караульное помещение. Чтобы взбодриться, послал свободного подчаска за чаем. Парень первого года службы споро притащил начальству два чайника с оправленными в олово носиками и большую, еще теплую, булку. Но только лишь Мотасов открыл рот, чтобы отхряпать первый кусок, как под окном раздались крик, шум борьбы и топот убегающих ног. Как раз оттуда, где находился первый наружный пост…

– Караул, за мной! – рявкнул ефрейтор, схватил с пирамиды свою «бердану» и выскочил на улицу. И увидел нечто странное. Часовой, рядовой Вахуров, лежал на мостовой лицом вниз, и под ним быстро расползалось в пыли кровавое пятно. Винтовки при Вахурове не было. А вдоль по Грузинской улице в сторону Ошары улепетывал некто в пиджаке и картузе. С винтовкой в руках! Расстояние до него уже было в сорок саженей; еще немного, и скроется за поворотом.

Не думая ни секунды, Мотасов опустился на одно колено, быстро прицелился и выстрелил убегающему в спину. Лучший в батальоне стрелок и призер полковых состязаний не промахнулся. Пролетев по инерции еще несколько шагов, неизвестный рухнул как подкошенный, когда до спасительного угла оставалось всего ничего. И лишь тогда из караулки выбежали остальные подчаски.

Через двадцать минут после происшествия о нем известили Благово, и тот сразу же выехал в Грузинские казармы. Там он застал батальонного командира полковника Васильева 4-го, ротного – капитана Падалку и помощника военного прокурора коллежского советника Гренквиста. Раненого часового – он получил удар ножом в живот – уже увезли в Мартыновскую больницу; надежд на то, что он выживет, было мало. Тело убитого занесли в караулку и положили на пол.

Ефрейтор Мотасов четко доложил начальству о том, как все происходило, и полковник тут же произвел его в вице-унтер-офицеры. Дикость случившегося поразила всех присутствующих. Средь бела дня, на одной из главных улиц губернского города напасть на вооруженного часового… Ясно, что целью бандита было разжиться винтовкой – но так дерзко! Благово не смог припомнить ничего подобного из своей длительной практики.

Сыскная полиция забрала тело убитого к себе, и Титус с Форосковым принялись за его обследование. Молодой парень лет двадцати трех, с желтым испитым лицом, сухощавый, без особых примет. Документов при нем не оказалось. Одет в дешевый мещанский костюм из магазина готового платья, на ногах – дрянные сапоги от холодного сапожника [49] . В карманах обнаружились лишь семьдесят три копейки мелочью и нож-выкидуха с окровавленным лезвием.

Тут в комнату вошел Лыков и присвистнул:

49

Холодный сапожник – не имеющий своей мастерской и работающий на заказ на улице.

– Ба! Вовка допрыгался!

– Знакомец?

– А то! В прошлом году на Фоминой неделе я его арестовывал за снятие башлыка с гимназиста. Это Вовка Самодуров по кличке Моща, из сормовской шпанки. Он есть в нашей картотеке.

Форосков сгонял в картотеку и действительно принес оттуда учетную карточку на Самодурова, с приложением фотографического портрета. Из нее выяснилось, что убитый проживал, как и утверждал Алексей, в селе Сормово Балахнинского уезда, в 14-й линии. Был учеником слесаря в бандажном цехе, выгнан за дурное поведение. Имел два ареста за мелкие разбои, отсидел сорок пять дней в арестном доме по приговору мирового судьи. Типический мелкий гаденыш, каких в Британии называют «хоолиган», а в России – «шпанка». Что же заставило этого ничтожного, в общем-то, человека напасть средь бела дня на вооруженного часового? Для чего Вовке понадобилась вдруг «бердана»?

Благово выслушал доклад Лыкова и задумался. Формально село Сормово входило в Балахнинский уезд, и нижегородская сыскная полиция не имела права вести там расследование. Однако особенности этого поселения неизбежно привязывали его к губернскому городу. Действительно, в Балахне нет и четырех тысяч жителей, а в Сормове – более десяти! Расположенное в 12 верстах от Кунавина, огромное село фактически являлось дальним пригородом Нижнего. Оживлял его, конечно, гигантский вагоностроительный завод. Принадлежавший ранее знаменитому Бенардаки и приведенный им к краху, завод был взят после его смерти под опеку государства и спасен казенными заказами. Сейчас в акционерном обществе «Сормово» трудилось более двух тысяч рабочих, они-то и стали головной болью властей.

Бедой промышленного села являлось отсутствие в нем консервативной купеческо-мещанской прослойки. Рабочие – люди, оторванные от деревни. В тесных казармах и многочисленных кабаках они успели позабыть строгую богобоязненную мораль сельского общества. Полицию в Сормове ненавидели, как нигде, и она старалась без нужды не раздражать вечно пьяных пролетариев. Исправник и становой пристав не казали здесь носа, а местный урядник благоразумно поступил на довольствие преступной головки. В итоге в прошлом году в Нижнем Новгороде было совершено шесть преступлений с убийствами (из них раскрыто пять), а в Сормове – четырнадцать! Из которых раскрыли четыре… Вечером обыватели старались не выходить на улицу без сильной надобности. В праздники же раздеть, ограбить, а то и зарезать могли прямо средь бела дня. Огромное село наполнялось толпами нарядно разодетых по фабричной моде людей, которые с гармониками в руках слонялись по гостям. Власть в поселении принадлежала трем бандам: «Казарма», «мышьяковские» и «варинские». Верховодили мышьяковские, как самые отчаянные, и казарменские, как наиболее многочисленные. Простому человеку приходилось или терпеть, или самому браться за нож. Если выпьешь, терпеть становилось легче… В итоге фабричные считались самой развращенной и безнравственной частью населения – а тут их десять тысяч! Все вертелось вокруг завода и кабака. Часто покушались на мастеров и табельщиков, грабили квартиры инженеров, каждый двунадесятый праздник кого-то резали. Преступный элемент царствовал в брошенном властью селе безраздельно.

Как в этой клоаке проводить расследование? Исправник нужными сведениями не располагает: он забился в свою Балахну и там сидит. Урядник знает многое, но не скажет ничего. Вести наружное наблюдение не под силу даже самому Титусу. Деревня есть деревня, даже очень большая, и все новые люди здесь на виду. Выход один: агентурная разработка.

Утром следующего дня в кабак «Нечаянная радость», что на Песках, пришел широкоплечий молодой человек в фуражке с арматурой [50] механика. Попросил у целовальника чарку померанцевой и расстегай «с жирами» [51] на закуску. Расплачиваясь, положил на стойку вчетверо сложенный рублевый билет. Тщательно пересчитал сдачу, выпил с душой и убежал дальше по делам. Кабатчик вскорости заперся в нужнике, там развернул билет и обнаружил на нем две нарисованные карандашом цифры: 8 и 3. Это означало, что в восемь часов утра следующего дня он, заштатный агент сыскного отделения, должен быть на явочной квартире нумер три (лавка Архипова в Кунавине, на Пирожковой улице).

50

Арматура – здесь: кокарда.

51

Пирог «с жирами» – с рыбными молоками.

Встречался с целовальником лично Благово, и тому имелись особые причины. Заштатного агента звали Федор Ерусалимский. Из семьи священника, почти закончил семинарию, но был исключен из нее за воровство. Угодил в армию, где снова попался на краже. Получил четыре года военно-арестантских рот, которые отбывал в Бобруйской крепости. В России нет более тяжкого наказания, чем эти роты… Никакая сахалинская каторга с ними не сравнится, поскольку солдат и так существо бесправное, а наказанный солдат – просто великомученик. Не вынеся жутких условий содержания, Ерусалимский отрубил сам себе пальцы правой руки. За это ему добавили еще три года, но обнаружили у арестанта чахотку в последней стадии и отпустили умирать.

Федор на воле очень захотел жить, и случилось чудо. Семнадцать месяцев он провел у приятеля в Калмыкии и пил кумыс ведрами. Это ли помогло, или тяга к жизни была у него необыкновенно сильной, но бывший арестант вернулся в Нижний здоровым человеком. Приехал в Сормово, поступил в подручные к кабатчику Ситнову, женился на его дочери и после смерти тестя унаследовал заведение. Ерусалимский ловко управлялся с новым делом одной рукой: и водку разливал, и сдачу отпускал, и в морду мог при случае задвинуть. После военно-арестантских рот он уже ничего не боялся, и уголовные, чуткие к таким вещам, его уважали.

Пески – это часть Сормова, застроенная преимущественно рабочими казармами. Самый пьяный и опасный угол, здесь же и основные кабаки. Ввиду полного отсутствия полиции, Пески облюбованы преступниками, и местному человеку приходится жить по их правилам. Ерусалимский сам пришел в сыскное отделение и предложил свои услуги. Тогда же он объяснил и причины этого поступка. «С волками жить – по-волчьи выть, – сказал тогда Федор Павлу Афанасьевичу, – но неохота!» Ему приходилось скупать краденое – этим занимаются все кабатчики, деваться некуда. Попробуй откажись! Значит, хочешь остаться чистеньким, и тебя могут отселить за это на тот свет. Но обратно в тюрьму Ерусалимскому очень не хотелось. Подрастали уже два сына. И кабатчик предложил властям сделку: он маклакствует с ведома и разрешения полиции, а взамен сообщает сведения. Подумав, Благово согласился, хотя это было ему сильно не по душе. Но уж больно ценный агент: в самом сердце сормовского преступного мира, свой среди уголовных, полезный им блатер-каин…