Идеальная девушка

Еще до того как наши взгляды пересеклись, я узнала историю ее жизни.

Вместе с ней извлекала слизкие, пульсирующие грибы размером с большой ноготь, а формой с половинку луны, из горла пациента, осторожно вытаскивая за жесткие, еще не отпочковавшиеся нити-корешки грибницу. Лечила другие, не менее экзотические болезни, некоторые из которых созданы искусственно.

Видела слоящиеся лохмотья кожи на руках, истощившихся почти до костей. Этому человеку подсадили гены сурпатаманена — разумного существа, в здоровом виде напоминавшего стебель сухой травы. Их низкий интеллект не позволял этой расе выйти на уровень космических путешествий, но феноменальное отсутствие иммунитета, связанное со способностью сбрасывать пораженные участки тела, и мутации болезни, всегда сопровождавшие странный, до конца не изученный людьми процесс выздоровления сурпатаман, делало их желанной добычей для разного рода преступников, стремящихся обзавестись новым биологическим оружием.

Эверлин особо впечатлил этот случай, она мечтала заполучить исследования негодяев, ставивших опыты на людях, а еще лучше — живого и целого сурпатаманена. Исследовательский дух в ней так и трепетал при этой мысли.

Но все, и грибов, растущих в горле, и нечеловеческих обитателей других планет затмило другое.

Эверлин растила дочь своей погибшей подруги. Я видела, как малышка взрослеет, я держала ее на руках, помогала с уроками, несмотря на усталость после тяжелых деньков в клиниках и институтах. Вместе с Эверлин угадывала блестящее будущее, ждавшее ее воспитанницу Дивлиару.

И я была бы для Дивлиары лучшей матерью. Я знала это наверняка, сколь странным бы не казалось это заявление.

Эверлин ослепла и оглохла. Знания, жизненный опыт, годы вложенных в Дивлиару усилий, блестящий ум — все затмили гормоны и низменные инстинкты, превратившие ее из человека в тупую самку. Хотелось вскочить с койки, вцепиться Эверлин в волосы и приложить ее голову пару раз об стену или тумбочку, до того во мне разгорелось отвращение к ней.

Обе, Эверлин и Дивлиара, влюбились в идиота, наивно полагавшего, что сможет хранить тайну вечно.

Кирилл ничем примечательным не выделялся. Даже наоборот — весьма среднестатистический, а симпатичное чуть выше среднего, личико с возрастом утратит всю привлекательность. Это я хорошо усвоила, в пятнадцать лет повстречав свою первую любовь после долгой разлуки и обнаружив перед собой страшилище. Эверлин же он зацепил разговорами и неподдельным интересом ко всему, чем она занималась. А ведь могла бы выбрать и кого получше, вокруг в избытке хватало холостых мужчин.

Но внимание молоденького парня льстило этой дуре точно так же, как внимание женщины вдвое старше его льстило Кириллу. И даже желание ненаглядного Кирилла скрыть их отношения от Дивлиары ничуть не насторожило Эверлин. Любая женщина в здравом уме, расхохоталась бы, услышав те нелепые доводы, которые он приводил, но только не Эверлин. Та свято верила, что с Дивлиарой ее возлюбленный гуляет исключительно потому, что хорошие отношения в дальнейшем помогут девушке легче принять его в семью.

Затем настал момент истины. Разоблаченный любовничек оказался перед выбором, который так и не смог сделать.

Дивлиара еще могла понять желание здорового не нагулявшегося мужчины завести интригу с ее приемной матерью, но ее безмерно оскорбил уже сам факт — Кирилл не знает, кого из них выбрать. В ярости и уязвленной гордости девушка попыталась покончить с собой и находилась сейчас в коме, из которой мало шансов выбраться даже при всех возможностях современной медицины. Поджавши хвост, Кирилл сбежал от Эверлин, а та пыталась его удержать, донимая письмами и звонками, пока возлюбленный не принял против того меры, оборвав всякую возможность с собой связаться. Но глупая женщина винила во всем Дивлиару, а не героя-любовника. Хорошо хоть, его на славу отделали ребята из той самой компании, где он красовался с Дивлиарой. Сама Эверлин последствий этого не видела, но до нее доходили слухи.

Удивительно, но едва ли прошло несколько секунд, как я познала чужую жизнь. Произошедшее не пугало. Возможно, видеть чужую память и слышать мысли иногда все же в порядке вещей. С этим можно разобраться позже. А сейчас… наши взгляды встретились и Эверлин отшатнулась.

Да, можно считать себя хорошей, без устали твердить, что ты — не такая, как все эти снобы и надутые от важности болваны, отличающиеся от остальных людей только местом рождения, но считающие себя превыше всех. Но если родилась и выросла на Юфофадете, то однажды ты не успеешь и моргнуть, как на твоем лице появится фирменное презрительное выражение. И кричи потом, что у тебя нет ничего общего с отцом и прочей семьей, хоть голосок сорви.

— Не хочу, чтобы ко мне приближалась эта истеричка, — заявила я, поскольку после вот этой мины на лице терять было уже нечего.

Кстати, с фиолетовыми волосами и в больничной одежде, выглядело это диковато. На первый взгляд, во мне никак не заподозрить выходца с Юфофадета. Эверлин посчитала меня обычной легкодоступной девицей, наркоманкой, которую посреди ночи потребовали вытащить с того света после наших с Марком развлечений. Марк, кстати, отпетый мерзавец. Дурно повлиял на ее драгоценного Кирилла, как раз подбил бросить ее. Обхохочешься, да и только.

В палате действительно раздался смех. Марк расхохотался, увидев, как отшатнулась Эверлин, услышав мои слова.

— Вон отсюда! — прошипела разъяренная Эверлин. — Убирайтесь сейчас же!

И вылетела из палаты прежде, чем Марк успел вновь сказать что-то о врачебных обязанностях.

Я повернулась к нему, чтобы разглядеть и выудить из своей собственной памяти.

Молодой, красивый. Широкие плечи, смолянисто-черные волосы, рельефные мускулы видны под тонкой майкой. Можно даже сказать, что он сногсшибательный и привлекательный. Только во внешности я давно разочарована. Она не значит ровным счетом ничего, разве что немного утешает, когда ничего прочего у человека нет.

— Она сказала, у меня передозировка? — я задала вопрос, чтобы выиграть время.

На самом деле, это пока что беспокоило меньше всего. Меня и раньше принимали за избалованную девицу, вырвавшуюся из удушающей родительской опеки и без разбора хватающую все запретное. В этот раз, похоже, мнение окружающих полностью совпадало с реальностью.

Главное — привести в порядок память. А то собственное имя ускользало, что не очень-то хорошо. Что-то печальное, непонятное, пробиралось на поверхность сознания, и только что яркий мир, который так хотелось обхватить и изучить, пустел и выцветал.

— Несчастный случай, Энжи, — нежно улыбнулся Марк.

— Энжи? Не называй меня так! — мне мгновенно вспомнился голос отца.

Энжи, Энжи, Энжи, Энжи. Ненавижу! Меня стошнит, если я еще раз это услышу. Борясь с противным голосом из глубин памяти, я отлепляла от себя датчики, пытаясь отвлечься на неприятные ощущения. Больничная одежда имела длинные рукава, но в нужных местах — на сгибах локтей, запястьях, имелись круглые окошки для доступа к коже. Я бесстрастно вытащила из вены катетер. Аппаратура в изголовье обиженно пискнула.

— Какой частью твоего имени тогда сейчас тебя звать? Нами? Трини? — игриво спросил Марк, забирая из автомата пластырь и заклеивая мою ранку.

— Как же все плохо! Это годится разве что для астероида с окраины галактики! Гадский папа, со своим соблюдением традиций! Угораздило же его меня так назвать!

Память об отце, самодовольном снобе-тиране внезапно развернулась во всей красе. До моего совершеннолетия — двадцати одного года по законодательству Юфофадета, еще бесконечно долгих два года. Впрочем, я не хочу и после него видеться с отцом. Хоть немного и любопытно, каким станет выражение его лица, увидь он мои новые волосы. Я помнила свою родную каштановую шевелюру, но не могла вспомнить, как давно с ней распрощалась… Нет. Стоп. А не мчится ли он сейчас в больницу к дочурке, чтобы забрать домой и упечь под домашний арест? Что, если в этот самый момент Эверлин мстительно ищет контакты моей семьи, чтобы сообщить «приятную» новость?