Играть... в тебя

Оля смотрит, не отрываясь, глаза испуганно расширяются, губки еще больше раскрываются, образуя идеальное “О”.

Ох, малышка, как мне нравится… И ротик твой тоже… Все попробуем… Все.

— Он… — шепчет она, и интерес ее, невинно-порочный, просто сводит с ума, — он такой… Большой… — последнее слово она выдыхает с мучительным стыдом, уже не краснея даже, некуда там краснеть. Покрываясь белыми пятнами! Молчу, не торопясь, позволяя изучить чуть-чуть.

— Я тебе дам потрогать, — хриплю я, тяжело сглатывая при этой сногсшибательной воображаемой картинке, — потом. Хорошо?

— Хорошо… — заторможено кивает она, не отрывая взгляда от моего члена. Клянусь, это самое бесстыдное и самое невинное зрелище на свете: нежная девочка, изучающая член. Пиздец, как вставляет! — Но… — она вскидывает на меня тревожные свои глазки, — он же… Не поместится!

— Проверим сейчас.

У меня нет больше терпения.

Потом побалуемся.

Скольжу к ней, накрываю полностью собой, дышу ей в губы:

— Расслабься, Птичка… Ты мне веришь?

Кивает.

И послушно обнимает меня тонкими пальчиками, доверчиво ведет по шее, по плечам, напряженным мускулам.

— Будет чуть-чуть больно… — предупреждаю ее, — но потом пройдет. Веришь?

Снова кивает.

А потом…

Выдыхает в губы тихо-тихо:

— Я люблю тебя…

У меня перед глазами все плывет. Так сильно сердце бьется, что даже больно. И не понять, где больнее сейчас: в груди, или в готовом взорваться члене.

Люблю тебя… Черт… Моя девочка…

— Я тоже люблю… — шепчу ей, не задумываясь даже. Потому что это правда. Черт…

Прижимаюсь к ее губам своими, щедро делясь ее вкусом, проникаю сразу глубоко языком в рот, целую-целую-целую… Зацеловываю, заставляя расслабиться, прижаться ко мне доверчиво и нежно, закинуть ноги мне на талию…

И скольжу в нее, одним длинным, быстрым движением, легко и плавно. Чуть затормозив внутри, там, где была тонкая преграда.

Оля вскрикивает пронзительно и звонко, ногти впиваются мне в плечи, царапают кожу.

— Все-все-все… — торопливо шепчу я ей в нежное пламенеющее ушко, — все, Птичка, все… Сейчас пройдет…

— Больно… — испуганно бормочет она, — Сава… Больно…

— Пройдет… — я не знаю, что говорить, правда, как утешить, тоже не знаю. И уж тем более не знаю, как себя затормозить.

Она такая узкая, такая тесная, так сладко и горячо меня обхватывает, что не могу сдержаться.

Легонько, враскачку двигаюсь, понимая, что ей сейчас никакого кайфа нет. В то время, как для меня — кайф исключительный, феерический.

Я не мог себе представить, когда сюда шел, что будет вот так!

Что так вообще бывает!

— Потерпи, малыш… Потерпи чуть-чуть… — я еще что-то несу, такое же тупое, и целую ее опять, целую, глажу, держу, чтоб не выкрутилась, не попыталась из-под меня выползти. У нее и без того без шансов, но мне чисто на инстинктах хочется держать. Прижимать к себе. И двигаться к ней, с каждым толчком устанавливая свое право на эту девушку.

На то, что она теперь — полностью и окончательно моя.

Навсегда.

Оля уже не пытается вырваться, не шепчет про боль. Только царапает мои плечи, мягкие губы скользят по моему горлу, и я, повернувшись, жадно слизываю слезы на ее щеках и висках.

Сладкая… Ванилька… Моя ванильная птичка… Вся моя…

Кайф…

Вот это полет…

Самый охуенный в моей жизни…

17. Что будет после?

Это было больно. Блин… Я никогда не думала, не предполагала даже, что первый раз может быть… таким.

Одновременно болезненным и… сладким. Волнующим. Очень непонятным, непривычным по ощущениям.

Сава такой… большой. Это не странно, не открытие, я же все чувствовала, когда ночью в поезде сидела на его коленях. Но все равно одно дело нащупывать задницей, поджимающейся от волнения и страха, нечто твердое и серьезное такое, а другое… Видеть. И ощущать. В себе.

Картинка того, как Сава, не торопясь, усмехаясь порочно-лениво, открывает зубами упаковку презерватива и раскатывает латекс по длинному крепкому члену, навсегда теперь со мной.

В глубокой старости, в полном маразме, ничего не видя и не практически соображая, я буду помнить это. Буду видеть, как мой первый любовник, мой парень, невероятно привлекательный, мускулистый, дерзко разрисованный затейливыми тату по всему торсу, с диким бедламом светлых волос, спадающих по-мальчишески небрежной челкой на лоб, с яркими острыми глазами и предвкушающе-довольной усмешкой, проводит крепкими длинными пальцами по стоящему члену… И в глазах его — порок и уверенность в том, что будет дальше. Что он со мной сделает буквально через мгновение.

Я это буду помнить.

И неистово завидовать самой себе, молоденькой и наивной. И радоваться, что у меня такое было в жизни. Что мне так невероятно повезло.

Его фигура, его жадный взгляд — острая вспышка стоп-кадра, яркая, безумная, графичная.

Что бы ни было потом, она — навсегда в моей памяти.

То, о чем не пожалею ни за что.

Дальше — какофония из мыслей, эмоций, ощущений. Мои хаотичные стоны, движения растерянно-нелепые, тяжелое тело Савы на мне, его горячий шепот в ухо, укус в шею, глубокий поцелуй, от которого задыхалась… И первое проникновение, сути которого я даже не поняла сразу. Просто в какой-то момент стало очень-очень больно. И невероятно странно там, внизу.

Я выгнулась, чисто на инстинктах принимая такую позу, чтоб облегчить себе боль. Чтоб не так жестко.

Обняла своего настойчивого, грубого парня, пытаясь нежностью смягчить его напор. И как-то, сама не понимая, как, сумела перенастроить себя.

Мне по-прежнему было больно, а Сава не жалел, буквально в одно мгновение превратившись в того пугающего зверя, который когда-то, всего на пару минут, проглянул там, в поезде, когда ледяной демон крутился в замкнутом пространстве тамбура, причиняя боль и возмездие.

Неумолимый, жестокий, карающий монстр.

И как потом он одним взглядом распугал наших попутчиков, заставил их пересесть, чтоб создать нам на остаток дороги хоть видимость приватности.

Весельчак Сава, легкий, понятный, бесшабашно-привлекательный, стал острым и жестоким демоном, эгоистично гонящимся только за своим удовольствием. Он целовал меня, потому что хотел этого сам, а не для того, чтоб утешить, успокоить. Он гладил и стискивал до синяков, до легкой боли, не перекрывающей ту, основную.