Играть... в тебя

А тут парень, который меня обидел. Он же даже разговаривать не станет…

Ох…

А потом я услышала разговор Савы и Богдана, и ситуация стала еще более неоднозначной.

Надо теперь как-то дедушку успокоить. И с Савой поговорить без свидетелей… Но как с ним говорить, если от одной только мысли об этом ноги подкашиваются? Задача, Олька…

И она откладывается, похоже! Куда их дедушка уводит? Обоих, причем?

Кошмар!

Выскакиваю на крылечко как раз в тот момент, когда дед, повелительно ведя дулом ружья, приглашает обоих парней в машину.

— Дедушка, далеко? — спрашиваю я, видя, что Жучок тоже устраивается на привычном для себя месте впереди.

— Ориентировка пришла, Оль, надо проверить кое-что. Одному скучно, вот, гляну, на что твои женихи способны, — усмехается дедушка.

— Петр Игнатьевич, это недоразумение, — говорит Богдан, очень вежливо, кстати, косясь на скалящегося ласково Жучка, удобно устроившегося на переднем сиденье, — я говорил же. Я — родственник Савы.

— Ну вот и хорошо, — покладисто кивает дедушка, — по-родственному поможешь.

— Петр Игнатьевич, мне надо с Олей… — Сава, в отличие от Богдана, не торопится садиться, смотрит на меня с напором, но дедушка его перебивает:

— Дело сделаем, потом и разговоры будем разговаривать.

Но Сава, игнорируя его, идет ко мне размашисто и уперто.

Я лишь смотрю, как он приближается, как волосы его, взъерошенные, падают на лоб, и глаза блестят упрямо.

— Эй, малой, сейчас дробью в зад получишь! — злобно рычит дедушка, и ему вторит Жучок, но Богдан тормозит их слаженный порыв:

— Петр Игнатьевич, дайте ему минуту, столько ехал сюда…

— Нехер! Будет он тут яйца раскатывать…

— Петр Игнатьевич, ну вы же тоже были молоды… Себя вспомните…

— Я себя помню! Потому и нехер!

Но Сава уже добирается до меня и, ни слова не говоря, просто заграбастывает с крыльца на руки и жадно целует.

Я лишь ахнуть успеваю, да руки ему в плечи упереть.

Горячо так становится сразу везде! Я словно в живой огонь превращаюсь! И не слышу ничего, ни матерного высказывания дедушки, ни угрожающего рычания Жучка, ни успокаивающего голоса Богдана.

Только гул в ушах от бешеного тока крови по венам, только сладкий вкус поцелуя, такой знакомый и незнакомый одновременно!

Сава, остановившись лишь, когда я практически дыхание теряю и обвисаю покорно в его руках, торопливо шепчет мне, блестя глазами:

— Птичка, я скоро, очень скоро. Дождись, ладно? Пожалуйста! Я все объясню. Я дурак был, прости меня! Прости! Простишь?

Я ничего не отвечаю, сил нет, слов тоже. Только смотрю на него, серьезного, непривычно серьезного, напряженного и… неуверенного. Он ждет моего ответа, и, кажется, не отпустит, пока не дождется.

И угрозы дедушки, рычание Жучка и весь мир окружающий не смогут его от меня оторвать сейчас!

— Я… — я облизываю губы, ловя послевкусие нашего поцелуя, горячее! — Я… Дождусь. Обещаю.

— Спасибо, Птичка моя… — Сава снова тянется к моим губам, радостно, с облегчением выдыхая, но резкий окрик деда заставляет вздрогнуть нас обоих:

— Щенок! Я не железный!

Сава чуть хмурится, затем быстро чмокает меня в нос и ставит обратно на крыльцо.

— Ты обещала, Птичка.

Киваю.

Обещала.

Сава улыбается так, что у меня колени, и без того мягкие, еще и дрожать начинают, а затем бежит к машине деда.

Тот демонстративно перещелкивает затвор.

— Не надо так делать, Петр Игнатьевич, — весело говорит ему Сава, — а то выстрелит нечаянно!

— Поучи меня, мелкий нахальный щенок! В машину! Посмотрим, на что ты годишься.

Сава запрыгивает на заднее к Богдану и тот, не удержавшись, дает ему пять.

Я только глаза закатываю.

Придурки какие, господи…

— Осторожней… — кричу я вслед, но дед только кивает хмуро. Жучок скалится, вывалив язык, он обожает ездить на переднем сиденье.

А Сава отправляет мне воздушный поцелуй в окно… Ой… Романтик какой… Смешно.

Я провожаю взглядом машину, затем иду в дом.

На кухне смотрю в окно, наблюдая за Кешей, мирно пасущимся на дедовых грядках с капустой.

Уже осень, Кеше скоро ложиться в спячку, потому он сейчас толстый, ленивый и равнодушный ко всему на свете.

Берлога у него тут, неподалеку, в старом погребе. Жучок длинными зимами, когда не уходит с дедушкой на объезд и не бегает к очередной сладко пахнущей самочке, любит дрыхнуть под теплым боком у приятеля. Они росли вместе, любят друг друга.

А я их обоих выкармливала из соски козьим молоком…

Сердце мое поет, скачет как-то уж совсем неприлично.

Из головы не выходит наш поцелуй с Савой. Он же это специально, при дедушке. Обозначил свои намерения…

Какой наглец, боже…

Невозможный просто!

Почему у меня улыбка с лица не сходит?

Я ему не обещала… Вообще-то…

Надо приготовить поесть, а то вернутся голодные.

Я готовлю, привычно крутясь по кухне, улыбаюсь своим мыслям, каким-то совершенно дурным, легким и веселым.

Мы еще не поговорили с Савой, и я все еще на него обижена, но… Черт, он здесь. Он здесь!

Уже переваливает за полдень, когда я достаю из духовки огромный пирог с мясом.

Ставлю его на кухонный стол, бросаю взгляд на улицу и удивленно замираю.

Прямо во двор к нам, миновав калитку, идут двое незнакомых мужчин.

С оружием.

43. Оля. Браконьеры

Жизнь в лесу вносит свои коррективы в понятие “безопасность”, а жизнь в лесу с моим дедушкой — вообще это все в абсолют возводит.

Потому к входной двери я иду через оружейку, удобно устроенную так, чтоб можно было быстро достать оружие. Если, конечно, знаешь, как открыть замок.

Я знаю.

Подхватываю сайгу, проверяю, на ходу, заряжен ли, затем аккуратно ставлю рядом с косяком. И приоткрываю дверь, стараясь делать это незаметно.

Слышу, как переговариваются мужчины.

— Нет никого, что ли?

— Похоже…

— Черт… И где нам тачку брать? И воды бы…

— А нехер было все по пути выхлебывать.