Игрок

«Дракон» наконец показывает себя. Он демонстрирует в чём разница между прогулочной лодочкой и торжеством инженерного гения, упакованного в девятиметровый корпус. Каждый блок, трос, шкив и ещё бесчисленное количество деталей и креплений на его такелаже имеют свой смысл и цель.

Девчонки работают как единый слаженный механизм, перебрасывая паруса, что-то подтягивая, отпуская в своих снастях и доворачивая руль, который на самом деле называется румпелем.

Их движения кажутся небрежными в своей отточенности, но я догадываюсь, сколько за ними стоит часов тренировок и упорного труда, чтобы вот так понимать друг друга без слов, по одному взгляду или кивку.

Мне становится не до разговоров, да они сейчас и ни к чему. Я любуюсь их чёткими согласованными действиями.

— Мне нравится ваш «дракон», — говорю я, когда яхта возвращается в ласковые воды ялтинского порта.

— У нас на нём последняя регата, — ласково поглаживает яхту Вика. — Прощальная.

— На 22 пересаживаемся, — объясняет Катя. — Другой класс.

— Зато она в олимпийской программе участвует, — говорит Саша. — Правильно, что всех на них пересаживают. Надо соревноваться и побеждать.

Видимо, они на эту тему спорят уже не первый раз.

— У нас ведь как, — объясняет Вика, — если какой-то вид спорта есть в олимпийской программе, к нему все сразу и начинают готовиться. Были там «драконы», на них весь Союз плавал. С этого года «драконов» убирают и выставляют «Солинги». Будем переучиваться. «22-е» — это их разновидность. Их в Клайпеде делают.

— А мне жалко «Горыныча», — вздыхает Катя. — Столько с ним уже пудов соли вместе съедено.

— Я желаю удачи вам и вашему «Горынычу», — говорю я, сплюнув три раза и стуча по деревянному борту. — Буду за вас болеть, девчонки!

Вытащить их куда либо на вечер не получается, а завтра у меня весь день занят. Так что договариваюсь встретиться уже на регате или после неё.

У меня на носу своё соревнование. Закрытый чемпионат по «грязному преферансу без правил» с товарищами, обыгравшими моего поэтического коллегу.

Преферанс — это игра, обманчивая в своей респектабельности. Это не абсолютно криминальное 'двадцать одно, и не до безумия азартная «сека», где ставки могут за минуту вырасти от копейки до месячной зарплаты.

В преферанс можно играть годами без какого-либо вреда для себя, получая большое удовольствие от проведённого времени. Можно проигрывать и выигрывать у друзей, по червонцу, и наслаждаться безопасным, комнатным азартом.

Более того, преферанс относится к той редкой категории карточных игр, в которых мастерство в конечном итоге преобладает над случайностью, почти как в шахматах. Для любого, даже не слишком удачного расклада, есть своя стратегия, и если ей следовать, можно достаточно регулярно оставаться в плюсе.

Набив руку в своих тихих кухонных баталиях, начинающие «чемпионы» мечтают сразиться с более серьёзными игроками. Я это прекрасно знаю, ведь сам был таким.

Ключевое слово здесь: при равной и честной игре побеждает более сильный игрок. Так что даже крохотное преимущество полностью меняет баланс сил. Поговорка «знал бы прикуп, жил бы в Сочи» не зря появилась. Всего две карты могут полностью изменить ход игры: либо значительно усилить комбинацию, которая есть на руках, либо, наоборот, оставить без своих, «повесив» в гору штрафов.

Хорошо, если теряются значительные, но не критические средства. Такие любители возвращаются в свою компанию с запасом историй о том, как они сели играть на ялтинском пляже и, не успели оглянуться, как остались без отпускных, там такие ловкачи, что подмётки на ходу режут.

Можно даже сказать, что в данном случае имеет место взаимовыгодный обмен: отпускник теряет деньги, но приобретает уникальные впечатления, опыт и неистощимый запас историй, которые он может рассказывать друзьям до старости. Именно за этим они часто и садятся играть с заведомыми шулерами, воспринимая проигрыш как неизбежную плату за острые ощущения. Но иногда случается и хуже, как это произошло с моим приятелем Мухой.

К восьми вечера я стою перед гостиницей «Приморской» в ожидании своей спутницы на сегодняшний вечер.

Среди ялтинских дворцов и особняков, гордо выстроившихся вдоль побережья, корпус «Приморской» торчит как больной зуб. Его невыразительный и прагматичный фасад выделяется из общего туристического блеска, как чайник в музее произведений искусства.

Абсолютно типовое здание в форме прямоугольного параллелепипеда с тянущимися вдоль этажей балконами, благодаря особому устройству которых с соседями можно не только познакомиться, но и выпить или подраться. Говорят ещё, что они чрезвычайно удобны для курортных адюльтеров. Не знаю, не пробовал.

К гостинице приземистой нашлёпкой примыкает ресторан, в котором, как в едином суповом котле перемешивались приехавшие отдыхать номенклатурщики и колхозники, портнихи и актрисы филармоний, нефтяники и торговцы гвоздиками.

Сейчас его большие панорамные окна полыхают ярким светом, а в них, как в аквариуме можно видеть очертания столиков и снующих мимо них, словно проворные рыбы, официантов.

Девушка появляется возле гостиницы, как вихрь. За собой она оставляет водоворот обернувшихся мужчин, и возмущённо дёргающих их за рукава жён и подруг. На улице Ялты она казалась инопланетянкой. Аэлитой 1972-го года разлива.

Жёлтая узкая юбка, которую по нынешнему времени можно вполне назвать «мини», мелькающая при каждом шаге, выглядела яркой, как летнее солнце. Разноцветная блузка с цветочным принтом, неуместно свободная и непослушная, подвергала привычный взгляд на моду серьёзной проверке.

Ноги девушки были обуты в оранжевые платформы, настолько громоздкие, что кажется, они готовы в любой момент отказать в послушании и подвести хозяйку. Но девушка, ни капли не смущаясь, продолжала свой путь, похожий на победное шествие, нарушая все возможные законы советской физики и биомеханики.

Её огромные очки в стиле «мухи», закрывали глаза до того, что мимо проходившие граждане невольно пытались взглянуть на своё отражение в этих двух стеклянных монстрах.

На шее у девушки гордо болталась гирлянда из ярких бус, при каждом движении издающая звук, похожий на мелодию космического зонда, встречающего космическую пустоту.

— Привет, — говорит мне Алла, вызвав у всех мужиков в поле зрения завистливый вздох, — ты уверен, что нас здесь не отравят?

— В своей филармонийской столовке небось котлеты без подобных сомнений уминаешь? — отвечаю.