Имена любви

ОН

очень слышать это мило со слезами и слюной раньше чаще надо было разговаривать со мной умирать светло и сухо что вам поп ни говори лишний визг не лезет в ухо кашель кончился внутри раньше жизнь была хреновой больше зубы не болят погорю теперь сверхновой в трех минутах от плеяд если снова спросит кто-то из желающих внизу как семья и как работа я пошлю его в пизду я и умер-то нарочно выйти в звездные поля но убей не знаю точно это я или не я

«располагает возраст мой к умеренности…»

располагает возраст мой к умеренности и трезвости но твердой нет уверенности поскольку срок тяну не по бумажке я реален риск пуститься во все тяжкие тогда для тех кто вслед растет и учится изящного примера не получится для малых сих кто с выдержками слабыми прельщаться склонны коньяком и бабами и мелкими окрылены победами рискуют возомнить себя поэтами затмения считать упрямо проблесками стать мэтрами и даже где-то нобелевскими лауреатами подобно бродскому за что спасибо моему уродскому характеру с ненужными поблажками себе и беготне за всеми тяжкими ведь это жуть в какое положение ввергает нас порой воображение

«кто камни тяжелил и руку правил богу…»

кто камни тяжелил и руку правил богу чтобы родней всегда и так звеня земля кто зодчий всех зверей и сочинил погоду увы что был не я когда в безоблачной но за полночь гилее так млечно теплится узор подложных тел стоять и видеть сон что есть одна милее какую ты хотел на свете бога нет но к куполу крутому прильни где невелик зодиакальный круг в танцующий бинокль мы говорим плутону прощай холодный друг кто щерился без глаз от пристани кромешной кто опускал во мрак беззвучное весло теперь в последний раз мерцает под одеждой нагое естество простые проводы стакан и осетрина кость компаса дрожит берцовая в окно за тот предел где лжешь ни ты ни прозерпина не властвуют давно

«разбиваясь на векторы весь этот трепет и свет…»

разбиваясь на векторы весь этот трепет и свет унаследован слепо но к старости сны откровенны безопасно с утра что надежды фактически нет только фазы любви под хитиновым кителем веры ты снижаешься в бар сигаретный сигнал на борту сквозь обломки футбола и ветреной феи наезды после третьей прозренье пора постигать правоту той последней любви за которой не нужно надежды пусть корыстна тем люминесцентней на девушке бант дальше кончится воздух и свет отмеряют по кванту мудрено горевать если в горле застрял акробат отстегнувший под куполом веру и выбравший правду клубы алого дыма из дыр задубевших аорт или если к последнему преображенью готовы мир прозревшим проезжим кто девушку примет на борт и швейцарам в шевронах в ночи отдающим швартовы нынче третья попытка так прыгаем наверняка в этот желтый манеж где такси прорубают орбиты небо с беличью шкурку пока нам любовь велика и кукушкины сестры в гнезде позади позабыты

Cat's cradle

вот кровать на ней подушка тень струится с потолка дело к вечеру подружка я спою тебе пока наша бедная каютка аккуратна и мала не горюй моя малютка уплывем и все дела птицы бледные как будто рыбы грустные в воде никому не видно пункта назначения нигде все явления природы прочь словами на губах спят отмучившись микробы в очень маленьких гробах спи уткнувшись в бок подушкин если по сердцу процесс мчится пушкин вьется пушкин но всему придет дантес даже нам с тобой малышка носом в теплое плечо сказку на ночь где же книжка не написана еще остаются неизвестны жертвы ядерной войны все мои простые песни все безумные твои

Рассказ сироты

он карточку вынул с покойным отцом селедку соленым заел огурцом румянцем подернулось рыло ну слушайте значит как было покойный папаша он здесь как живой был тверд арматурой но слаб головой и выставил грабли на память чтоб часто в колодец не падать смотрели по ящику поле чудес потом припустили трусцой через лес там звезды в глаза как булавки спиртным разживаться у клавки ответь мне украйна и туркменбаши на что нажрались на какие шиши в избе где ни лука ни хлеба метни-ка селедочку слева бежим себе значит внутри аппетит а сверху стрекочет оно и летит на русскую землю садится вся в зубьях железная птица выходит зеленый ушами пушист на морду нормальный немецкий фашист а может вообще штурмбанфюрер аж чуть с перепугу не умер родитель хоть был не философ но храбр без слова зеленого хрясь между жабр но чем-то сверкнул этот житель и в пыль разлетелся родитель тут я спохватился но сразу облом другие фельдфебели в сотню числом отделали вмиг как хотели и в свой израиль улетели я пыли отцовской с пригоршню собрал чтоб знали в милиции что не соврал такая стеклянная вроде в стакане держу на комоде чума ты очкарик глотай по второй за то что папаша народный герой зеленым позор анашистам и всем оккупантским фашистам печально икая он кончил рассказ и рылом надолго в капусте увяз пока расширялась большая вселенная сну не мешая

«чтоб ничком в это зарево речки с угрями внутри…»

чтоб ничком в это зарево речки с угрями внутри черный гриб-ночевик и бычками по обручи бочку раз кукушка-норушка твое остальное умри весь измучишься жить если впредь пропадать по кусочку тускло дневи во мрацех так выспать из плеска весло перечислить в сопращуры иже зареза редедю что ни утро то в чуни с которой ноги повезло фотокарточку квасом всердцах и в ягдташ по медведю шустро блядина речка но каждому жидко в конце будто блеклое болдино бородино и непрядва вальс в лесу из отверстий фальцет о татарском отце столько мужества и торжества хорошо что неправда то ли марш нереститься в залитые квасом луга из медвежьей икры набежало героев и ладно вся кощеева хунта и ты дорогая яга разве я себе тихо сиди или жуй меня жадно кто стрелок в соловья или голову в пах попинал стихотворно восславлен илюша ты помнишь алеша только здесь неудобно откуда понятен финал фотошопом пейзаж перекошен и стязи падоша

Сказки Пушкина

на руслане росли в ковылях на людмиле чуди с водью в ботве учиняли отлов а чужих чародеев уволь не любили тут своим не наплотничать дыб да колов лейся в песне содом если в сердце гоморра но чем шире душа тем темней города бей своих чтоб чужие на борт черномора то-то ряби в очах и в руке борода тридцать три из трясины в торфянике вязком в пользу мужней науки жена сражена булаву в чистом поле на голову с лязгом раньше думал такой а потом не нужна с фсб на васильевском спуске в повозку больно все напоследок русалку хотят и баюн ваш ученый пейсатый в полоску пусть попляшет покуда мы топим котят расстилайся славянская в банях услада близко музыка сфер репродуктор в метро спой нам оперу глинки о брани руслана с головой если сердце на рельсах мертво

«вот на линованном листе письмо…»

вот на линованном листе письмо теперь таких не пишут сразу в аську и в скайп с ушами шасть и ну трещать а тут листок буквально из бумаги его с проклятием или мольбой бывало сунешь в щель и долго ждешь прощения или разрыва в кровь молчишь в уме взаимно с адресатом потом ответ но ты допустим умер или сменил внезапно пмж с натужным скрипом повернулся шар в пространстве и обратно не вернется и вдруг смотри одно из этих желтых дошло сюда но я отнюдь не тот кому написано и раз пятнадцать я сбрасывал хитиновый хитон седея и мужая отраженьем теперь читаешь и даешься диву как боль его бледна и гнев нелеп он был тогда поэт и мы дружили я отвечал из сенеки цитатой из утешенья матери я знал он мне ответит превзойдя размолвку но повернулся шар и он ушел во мрак струится школьная линовка на ней вселенная висит неловко где встретиться вовеки не смогла с его проклятием моя мольба

Сестра

чуть ночь и часовые стоя спят тебе впотьмах меня понять нетрудно где в точности я источаю смрад молчу ничком в пыли и пахну трупно сверкнула бронза белый свет погас пора бы погребальные услуги ни шороха не будет кроме нас вороны в ступоре и псы уснули пускай креон с три короба наврет повергнув в трепет хор и корифея здесь только ты мне город и народ куда неверной кровью багровея звенит от семивратных стен верста кому была так велика всегда когда лежишь и шлем пернатый пуст единственный для тени собеседник опарышей самозабвенный хруст вороний грай в листве маслин соседних твоя страна соломинка в костре не родина а родинка простая на треснувшей от жара кожуре пока внутри слышнее шум распада теперь не пленник тела и тепла останься гибель небольшим ушибом пой ненависть как я люблю тебя которая сейчас придет с кувшином пролить вина поговорить во мгле со мной и кротко повисеть в петле встань мертвая моя пора домой нам истлевать в любви а им на плаху ты не отринула что было мной за то что я погиб и дурно пахну мы верные потомки тех живых как плоть твоя нежна моим фалангам теперь не он а я тебе жених на ложе звезд в забвении прохладном как ослепительно судьба проста с изнанки всех земных отчизн и родин где труп твой брат тебе и тем свободен что скован цепью кровного родства и если ты осталась у меня как радостно что рано умерла

«отстрекотала в полночь речь…»

Молчи…

Ф. Тютчев

отстрекотала в полночь речь досказаны все сказки настало время поберечь голосовые связки еще губами шевельну но воздуха не двинут и можно слушать тишину откуда голос вынут снаружи город и семья шарманщица разлука а в голове была всегда дыра без слов и звука душа согласна осязать она увидеть рада но то чего нельзя сказать ей пробовать не надо так много нашумели бед что жить на свете жалко у тишины обмана нет не тронь ее шарманка когда погаснет гул молвы как в песне гайдна свечи мы вспомним все что не могли доверить прежней речи тем повелительней ответ хотя вопрос напрасен что мир молчащий слову вслед так пристален и ясен