Имитация

Пустырем мы называли место, в котором проходили наши всевозможные встречи. Это была заброшенная стройка, огороженная уродливым зеленым забором. Омерзительную, грязную, полную пыли и песка, ее почему-то считали идеальным местом. Видимо, бесам нравилось, что там обитают наркоманы и бомжи, и можно было тут же устроить перекус. Да и я не спорю, место нам под стать: пустые бутылки, шприцы, производственный мусор и надпись «хуй», то там, то здесь мелькающая перед глазами грязно-черным маяком, словно путеводная звезда, непреднамеренно указывающая нам путь.

Мы заехали на территорию стройки, растревожив залежавшуюся пыль, и она ураганом взлетела наверх. Машина Глеба уже угрожающе горела впереди своими красными глазами, и я невольно почувствовал, что боюсь. Я гнобил себя за это, мысленно ругал, пытаясь совладать с самим собой. Вдруг чувствовалось мне, как выступает пот на коже, как жар подступает к горлу, а за ним и стеклянный ком, рвущий своими острыми краями глотку, но ничего нельзя было с этим сделать. Кажется, Кирилл это заметил. Он посмотрел тогда на меня с каким-то отвращением. Брезгливостью. Словно я, будучи принятым в семью аристократов, в один день забыл, какой рукой держать нож. Этот момент быстро забылся тогда, но сейчас я помню его отчетливо. Этот взгляд, полный омерзения, говорящий: «как ты посмел бояться рядом со мной? Как смеешь ты, будучи хищником, пахнуть, как еда?» Но тут же, словно боясь показать мне это, он отвернулся. Взгляд его стал прежним: наглым, плутовским, бегающим из одного угла в другой. Но теперь я точно помню, что видел его настоящее лицо.

Я остановился слева от машины Глеба, поспешно заглушил двигатель и вышел. Глеб уже ждал нас на улице, опершись на свой багажник, и, в силу большого веса, чуть ли не вдавливал колеса в землю.

– Ну, рассказывайте, что у вас там случилось, – своим низким, но спокойным голоском пробубнил он, и после этих слов я поймал облегчение: он действительно был в хорошем настроении.

– Открой багажник, Сань, – сказал Кирилл, медленно вылезая из «Волги». Мне ничего не оставалось, кроме как послушно подчиниться, и багажник со скрипом отворился, показав нам «священника», лежавшего в настолько неестественной и неудобной позе, насколько было в наших силах, когда мы его туда заталкивали.

– И что это за хрен? – спросил Глеб, рассматривая труп.

– Да, и что это за хрен? – насмешливо повторил за ним Кирилл, обращаясь уже ко мне.

– Нет, я у тебя спрашиваю. Кто это?

– Ах, у меня. Тогда без понятия. Саня говорит, что он был в квартире вместо должника. Ждал его. И надавал ему крепко, судя по всему, – Кирилл вдруг с каверзной улыбкой снова взглянул мне в глаза. – Верно?

– Главное, что дырявый и в багажнике не я, а он, – спокойно ответил я, закуривая сигарету.

– А должника вы, значит, благополучно проебали, – подытожил Глеб. – Ну что же, – он вдруг задумался, – так, сейчас я сделаю пару звонков. Постойте, покурите, – и после этих слов отошел в сторону, за машины, попутно доставая из кармана телефон.

Мы остались вдвоем с Кириллом. И вот тут, стоя в снова наступившей абсолютной тишине, я вновь ощутил этот вечер, эту прохладу и свежесть, этот бесконечно яркий, белоснежный месяц и сигаретный дым, растворяющийся в темной синеве безоблачного неба. И мне стыдно признаваться в этом чувстве, как стыдно ребенку признавать перед родителями, что он был не прав, и что все это, весь этот бунт был лишь его максимализмом, а его убеждения и мир, что он вокруг себя создавал – лишь гормоны, играющие в голове. Видимо, это признак того, что ты еще не повзрослел, что ты все еще обиженный молокосос, просто загнанный в угол. Взросление – это способность признать свои ошибки, прилюдно бичевать самого себя, раскаяться, откреститься от всего, во что ты верил, очиститься и стать таким же, как все. Уподобиться тем взрослым, которых ты буквально недавно ненавидел всем своим нутром. И я еще, видимо, не прошел этот этап. Я все еще ребенок, злобный и агрессивный внутри, ненавидящий все вокруг. Ненавидящий вас всех: людей, упырей, бесов, Голоса в моей голове – вы все мне отвратительны. А вот за это мне уже абсолютно не стыдно. Ни капли. И я так же хотел ненавидеть этот вечер, хотел ненавидеть то, что получаю удовольствие от него, но я не мог, и вот это было по-настоящему стыдно и страшно.

– В общем, так, орлы, – прервал тишину внезапно появившийся вновь Глеб, – я у вас его забираю. Покажу его кое-кому. А вы пока езжайте домой. Отдохните.

– Сожрать его решил? – перебил вдруг Кирилл.

– Если бы я хотел его сожрать, то так бы и сказал, – серьезно ответил Глеб, видимо, упустив в словах Кирилла очевидную шутку, хоть и достаточно тупую, после чего громко почесал свою щетину, открыв рот и обнажив ряд золотых зубов. – Да и хер ли там жрать, кожа да кости… и вообще, ты давай, не ерничай. Тащи его ко мне в багажник, – и, закончив давать указания, он сел в машину, а когда труп уже лежал в багажнике, молча уехал, оставляя за собой пыльный след.

Оставалось лишь надеяться, что все уладится. Смысла переживать уже все равно не было: если и суждено нам было понести наказание, мы никуда уже от него не скроемся. Разве можно скрыться от идущего по твоим стопам демона-палача?

Когда рабочий день заканчивался, Кирилл обычно просто пропадал в городских недрах, будто ныряльщик в океане. Я высаживал его то там, то здесь, где он просил, и каждый раз это были абсолютно противоположные части города. Дело тут, вероятно, в том, что бесы лишены сна как необходимости, и потому он просто шлялся где попало, пока не начнется новый рабочий день. В этот раз я высадил его у дверей местного и не самого популярного театра, что стоял скорее ближе к окраине, нежели к центру города, и Кирилл растворился в его дверях. Я не стал задаваться вопросами по этому поводу, хоть и представить беса на ночном театральном представлении, сидящим практически в одиночестве среди голых кресел и сияющим своими зрачками сквозь приглушенный свет, было достаточно трудно. Но я привык к его выходкам еще в первые два года нашего знакомства. Сам же я, перед тем как ложиться спать, каждый день, вот уже последние три или уже даже четыре года, посещал один и тот же бар. Если его можно так назвать.

III

Бар этот не имел названия. На входе нельзя было обнаружить ни вывески, ни каких-либо других примет, дающих причины полагать, что там вообще есть бар. Старая обшарпанная дверь из железа, засыпавшая кусками синей краски бетонную ступеньку перед ней, стены из белого кирпича, обклеенные рваной рекламой проституток, и выбитые окна, безнадежно выглядывающие из-за ржавых решеток, тоже не выдавали его в этом здании. Тем не менее, он там был, хоть и баром в привычном понимании этого слова его назвать было нельзя, и от него там была разве что барная стойка. Скорее будет правильно назвать его притоном или даже борделем для упырей и бесов.

Между собой они называли это место по-разному, и все названия были банальными до невозможности. Кто-то «Дырой», кто-то «Содомом», но большинство сходились в одном названии – «Шабаш». Все самое мерзкое отребье собиралось в одном месте, чтобы слиться в таких оргиях, каких не бывало больше нигде. Чтобы быть сымитированным, нужно быть тем еще ублюдком, купающимся в грехе и разврате, но после имитации все твои пороки, все твои самые низкие и уродливые фантазии и фетиши гипертрофируются, высвобождаются, словно из открытого Ящика Пандоры. А когда ты бессмертен, тебе становится мало отдаваться тому привычному пороку, которому ты отдавался до смерти. Поэтому в «Шабаше» часто практиковали добровольный каннибализм, копрофилию, зоофилию, – в общем, все самое отвратительное, что можно и нельзя себе представить. Мне все это было несвойственно. Моя сексуальность, к сожалению, а, быть может, к счастью была подавлена с самого детства, еще в детском доме. Зачем же я приходил сюда? Наверное, чтобы напомнить себе, куда я попал и среди какой погани существую.

Когда ты проходил внутрь, еще на ступеньках, ведущих тебя вниз, в глаза тут же ударял яркий красный свет неоновой лампы. Внизу тебя ждала еще одна железная дверь, уже с окошком. Вяло бросая через него пароль-вопрос, – каждый раз разный, – огромный охранник-бес, получив ожидаемый ответ, пропускал тебя внутрь. И вот здесь начиналось самое интересное: красный свет сменялся на более яркий и кислотный, что-то ближе к розовому, с вкраплениями ярко-зеленых светодиодных лент, развешанных по краям потолка, до ушей начинали доноситься всевозможные стоны, всхлипы, вскрики, брань, а из колонок играло какое-то мусорное и пошлое техно. Слева вдоль стены были закрытые деревянные двери, – приватные комнаты. Впереди же – огромный зал с множеством столов, диванов и голых тел, сплетающихся друг с другом в единый змеиный клубок.

Вот две девушки, соединившись в поцелуе, смешивают во ртах собственную кровь. А вот какой-то уродливый бес бьется пузом о задницу упырихи под кайфом, и к ним подходит третья и передает той упырихе свежеоткушенный язык из своего рта, одной рукой поглаживая себя между ног. Их здесь десятки. И меня уже от них тошнит. А это только главный зал. Что происходит в приватных комнатах я, пожалуй, оставлю без внимания. Тем не менее, я иду дальше, иногда расталкивая опьяненных развратом упырей, пытающихся схватиться за мой член, и силюсь не утонуть в этой реке грязного животного секса и дерьмовой музыки.