Инкуб
Шрифт:
Применив простенькое бытовое заклинание, он убрал пошлые нечистоты с себя и Сирены, оставив её чистой, как прежде, и с чувством выполненного долга уснул сном без сновидений, свернувшись рядом.
Глава 16
Глава шестнадцатая.
Подарок.
Утро дня после ночёвки с Сиреной было замечательным, особенно когда оно началось с яркой инициативы последней. Она ничего не говорила, да и не могла сказать.
Её глаза после сна, что впился в её разум, были расширены, слюни и слёзы истекали
Не спрашивая желания, без какой-либо нежности, в абсолютном исступлении она нервно скакала на инкубе. Их бёдра тёрлись, разогреваясь от трения, языки хлюпали, пытаясь победить друг друга в страстном танце. У Сирены это едва начало получаться, она почти нащупала, как поставить инкуба, его удовольствие себе под власть, почти нашла тот темп, что доводил его нервы до болезненного натяжения, но не давал разрядки, почти смогла ухватить ту волну страсти, что дала природа женщинам и от которой мужчины без ума.
Вот только Люпин в мгновение уложил Сирену на кровать, придушив её горло и придавив её тело своим весом. Из-за этой резкой, неожиданной смены положения и баланса её пробила судорога оргазма, в которой ей отчаянно не хватало воздуха, в которой не было возможности продохнуть.
Но инкуб и не думал останавливаться в этом томительном удушении. Он закрыл ей возможность дышать своим изменившимся языком. Она пыталась биться, почти парализованная наплывом чувств, на грани беспамятства, когда инкуб всё быстрее, всё навязчивее входил в её лоно, достигая слегка болезненным импульсом её матки.
Так, почти потеряв сознание от удушения, Сирена дёрнулась в будто бы предсмертном оргазме, ощущая, как в неё вливаются горячие потоки семени, и в последнее мгновение перед обмороком она смогла вдохнуть.
Вдыхая сладкий воздух, она чувствовала себя поистине живой. Она плакала, не понимая от чего, прикрывая глаза в этой позорной слабости. Но инкуб и не планировал давать ей передышку. Он убрал её руки от лица и слизывал дорожки слёз, что лились из её глаз, и медленно и нежно продолжил их страстное утро.
Сирена наконец-то смогла расслабиться, она не мучила себя вопросами о том, хороша ли она, не пыталась сделать что-то лучше остальных, сейчас она наслаждалась тем, что просто жива, что занимается сексом, что сейчас её рот покоряется поцелую инкуба, что она может видеть, что она чувствует нежность от этого парня. Когда она посмаковала эти ощущения, Люпин кончил в её расслабившееся лоно ещё раз, слегка растягивая животик эльфийки.
— Хм… Ну наконец-то мне удалось выбить из тебя эту дурь, — сказал Люпин, варварски вытирая простынёй любовные соки.
— Ох… Прости, я… Ха… Ах… — Сирена до сих пор не могла нормально отдышаться и краснела от стыда. — Я не очень понимаю, о чём ты.
— Ты постоянно напряжена. Не только в постели со мной, вообще везде, в чём угодно. Как будто стараешься сделать что-то так, чтобы это было лучше всех, постоянно ища заусенцы в своём поведении, не понимая, что силы, потраченные на постоянные сомнения, стоит бросить на то, чтобы отдаться делу. Ты была так напряжена даже в ложе со мной, что я думал, будто ты пытаешься чуть ли не быть лучше суккуба в постельных игрищах, чуть ли не научиться выжимать соки насильно своей киской.
— Но… Разве это что-то плохое, да и… Разве тебе не нравится, что я стараюсь?.. — слегка обиженно сказала Сирена.
—
Больше всего мне понравилась ты сейчас. — кивнул инкуб.— То есть раньше тебе не нравилось?! — с истеричной ноткой спросила Сирена.
— Ага… Вот оно что… Ты думаешь, что если ты будешь постоянно напряжена, постоянно с включённой головой, то сможешь избежать ошибок, сможешь рассчитать все варианты, сможешь сделать всё лучше. Сможешь трахаться идеально, сможешь идеально отдохнуть, сможешь идеально выполнить задание, что дал преподаватель, не понимая, что мастер, тот, кто сделал эталон, не был напряжён в своём труде, он расслаблен, он творит от порыва души, в нём нет желания сделать лучше остальных, он знает, что то, что он делает, — лучшее, ведь никто, кроме него, не отдался делу всецело, каждую секунду жизни и каждый вдох тела.
— Не понимаю… Точнее, понимаю, но я не согласна. — надула губки Сирена.
— Но ты же это сейчас прочувствовала. — ухмыльнулся инкуб
— Ну… Да…— кивнула она.
— Поняла? — мягко спросил Люпин.
— Ну… Не знаю. Не совсем… — мотнула эльфийка головой
— Хорошо. Ляг на живот и расслабься.
Сирена повиновалась, легла на живот и оттопырила упругую попку, подложив подушку под живот.
— Э… Нет… Просто ляг.
— Ну… Ладно, — в лёгкой задумчивости она вернула подушку под голову и легла, попытавшись расслабиться.
Люпин принялся резко, сильно и жёстко мять её тело. Мышцы Сирены пытались сопротивляться такому напору, но как будто с каждой секундой у неё отбирались силы, и, когда сил в группе мышц вовсе не оставалось, Сирена чувствовала небольшую боль и наконец расслабление. Так продолжалось, пока не взошёл рассвет. Люпин прошёлся по всему телу Сирены, и она наконец почувствовала, что он ей хотел сказать. Просто спокойствие, просто комфорт, просто то, как если бы из неё достали мириаду тонких игл, к которым она уже привыкла и не замечала.
— С… Спасибо, — Сирена поднялась из неги и поцеловала инкуба. — Я поняла.
— Отдыхай. Сегодня же праздник и выходной, так можно пролежать хоть до завтра.
— Ну нет. Мне бестиарий завтра сдавать.
— Ну, как знаешь.
— Но… — сделав паузу, Сирена продолжила. — Немного я действительно ещё расслаблюсь, единственное, я бы хотела ещё тебя.
— Хм… — хмыкнул Люпин на то, как Сирена снова легла в провокационную позу и покачивала своей задницей. — Ну почему бы и нет.
Через ещё четверть часа разврата Люпин оставил Сирену одну и направился в храм. Было у него пару дел, которые пришли ему на ум вот буквально только что.
Алинаэль, несмотря на то что имела право на отдых, сейчас сидела в своей комнате и молилась. Раньше у неё были проблемы с представлением своей богини. Нет, она видела фрески, видела изображения, запечатлевшие древнее божество и её аватар, но как-то… Не было у неё тех ощущений, что были сейчас. Она ощущала, что богиня рядом, она понимала, что та рада за Алинаэль, она чувствовала, как это божество совершенно, она видела в своём воображении, как в златом свете и пурпурных всполохах его любят его слуги.