Инквизитор

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Первая пуля прошла вскользь, чиркнув по ребрам, как раз по тому месту, куда пришелся десантный башмак рыжего. Второй пуле предназначалось, пробив брюшную стенку, поразить печень, пронзить снизу вверх диафрагму и через правое легкое, раздробив ключицу, выйти около шеи. Такое ранение не всегда бывает смертельным. Если раненый получает медицинскую помощь в течение нескольких минут, его еще можно спасти. Если же этого не происходит, примерно через двадцать минут человек умирает от внутреннего кровотечения. Но это может случиться и через пять минут. Такая смерть была уготована Ласковину Андрею Александровичу на двадцать девятом году жизни на последнем этаже дома дореволюционной постройки на Петроградской. Если бы не... Если бы не заслуженный, застойных времен самодельный спальный мешок, набитый ворованным с военного завода теплоизолирующим волокном. Спальник, в который были завернуты штаны и куртка Ласковина и который он выставил вперед, разворачиваясь в воздухе боком, чтобы представлять, как учили классики, меньшую мишень. В общем, там, наверху, Парки решили завязать еще один узелок на нити его беспокойной жизни. Рухнув на "тобольца", Ласковин на некоторое время отключился. И пришел в себя, когда бандит вторично возвестил о своей победе. Дальше - на автомате. Удар ногой из лежачего положения, перекат в стойку, взгляд на чердачную дверь пусто!
– и стремительный бросок вниз по темной лестнице. Все это заняло, может быть, чуть меньше минуты. Дверь подъезда - пауза - ждут? Нет, тихо. Наружу. Темно, но далеко не так темно, как на чердаке. У подъезда - никого. Во дворе три машины. Одна - его собственная, две другие уже были здесь вечером. Может быть, одна из них бандитская? Проглянула луна. Надо же, словно специально ждала, пока он спустится. Есть ли засада во дворе? Или кто-то уже целится из окна наверху, ждет, пока Ласковин покажется? Андрей развернул спальник, разулся, натянул штаны. Время есть, если сверху начнут спускаться, он услышит. Может, луна спрячется? В любом случае сверкать голыми ногами в лунном свете - смешно. Да и мороз градусов десять, не меньше. Ласковин надел куртку (предназначавшаяся ему пулька звякнула о цементный пол), положил спальник на батарею - может, достанется хорошему человеку?
– и прикинул, сколько до "Жигуленки". Далеко, ох далеко.

Бандит по кличке Макар открыл квадратное окошко между третьим и четвертым этажом, устроился поудобней, установил как надо прицельную планку АКС-74, привезенного из Ставрополя. Белый от снега двор как на ладони. Виден даже край карниза над подъездом. Макар холодно улыбнулся. Плечо, в которое пришелся удар Спортсмена, ныло, но это не помешает Макару срезать его, когда тот сунется наружу. Что-что, а стрелять из АК по движущейся цели Макар за три года научился отменно. Рядом остановился Клуша, начальник хренов, задышал сипло.
– Ты что делать собрался?
– Шлепну его, - не отрывая глаз от прицела, сказал Макар.
– Не робей, Клуша!
– Спугнешь!
– прохрипел "хренов начальник".
– Я?
– Макар негромко засмеялся.
– Я его одним выстрелом положу. Забьемся, Клуша? На сотню баксов?
– Ты его спугнешь, мудак!
– рявкнул Клуша в ухо бывшему десантнику. Макар промолчал. Внизу белел снег, и маскхалата на Спортсмене не было, это точно.

"Ну, - сказал сам себе Ласковин, - давай, парень!" Адреналин бурлил у него в крови. Пригибаясь, на всякий случай, зигзагами, Ласковин устремился к цели... и через несколько секунд упал на снег рядом с машиной. Никто по нему не стрелял.

Твердый, воняющим порохом ствол пистолета уперся в щеку Макара.
– Стрельнешь, - прохрипел Клуша, - башку разнесу, понял? Макар с ненавистью глядел, как двигается внизу темное пятно цели. Одна короткая очередь - и Спортсмен плюхнется в снег: отбегался, парень!.. И этот говнюк пристрелит его без всяких колебаний! И никто не вякнет: любимчик Крепленого! "Мишень" добежала до автомобиля, обогнула и залегла с другой стороны. Макар поднял ствол автомата, но Клуша пистолет не убрал. На всякий случай. Оба напряженно смотрели на присыпанную снегом крышу "шестерки".

"Тихо, - подумал Ласковин.
– Подозрительно тихо!" Никто не стреляет, никто не выбегает из подъезда или из подворотни, будто никому больше не нужен Андрей Ласковин. Он отключил сигнализацию и сел в машину, оставив дверцу открытой. Выждал. Странное было у Андрея ощущение: будто за ним следит злой немигающий глаз. Чужой. Ждущий. Чего только?
– Ладно, - сказал вслух Андрей.
– Разберемся! И повернул ключ. Стартер молчал. Не зря Зимородинский говорил Андрею, что тело у него быстрей, чем мозги. Голова еще соображала, что это стряслось с так хорошо отлаженной машиной, а тело уже вывалилось из салона и с низкого старта, по-спринтерски - прочь. А в следующую секунду тугая волна ударила в спину, сбила с ног, швырнула вперед, полуоглушенного, на выставленные руки, а еще через секунду Ласковин уже снова был на ногах и мчался по темным дворам, петляя, как заяц (хотя никто в него не стрелял), не разбирая дороги, - прочь, прочь, пока не увидел впереди, под аркой, освещенный фонарями Каменноостровский проспект. Тут силы покинули Андрея, и он, буквально упав на ствол старого тополя, прижался лбом к заледенелым трещинам коры и обмяк, глотая ледяной воздух и слушая бешеный бой сердца.
– Ну, вы ответите, вы мне ответите, ответите...
– бормотал он, со всхлипом втягивая режущий горло воздух.
– Ответите... Окончательно Андрей пришел в себя, ощутив, как что-то теплое стекает по животу. Ощутил и сразу вспомнил короткую вспышку огня, полоснувшего по ребрам. Теперь этот огонь пылал у него в левом боку, и Андрей понял, что стоит на морозе уже довольно долго, что ранен и запросто может потерять сознание (от физической перегрузки, от потери крови), свалится в колючий снег... и тогда точно - все! "Пластырь, - подумал Ласковин.
– Аптечка. Пластырь в кармане!" Да, он был там, большущий квадрат телесного цвета с предохранительной сеточкой, чтобы бактерицидная ткань не прилипала к ране. Задрав свитер и рубашку, Ласковин, кривясь от боли, нащупал оставленную пулей борозду, налепил пластырь и плотно прижал края. Пластырь тут же набух кровью, но это уже не страшно. Несколько минут - и кровотечение прекратится. Ласковин застегнул куртку и вышел на проспект. На часах 5.45. Метро уже открыто. Но метро сейчаc - перебор. Андрей вынул из бумажника банкноту в десять баксов и поднял ее в традиционном жесте. Первая же машина остановилась.
– Вторая Советская, - сказал Андрей, с наслаждением падая на заднее сиденье, в теплые недра салона.
– Там у меня сумка с книгами, не помешает?
– заботливо спросил шофер.
– Нет. Я подремлю, разбудишь, когда приедем, ладно?
– Не беспокойся, - пообещал водитель, и машина мягко взяла с места.

На сей раз снилось Андрею утро. И теплый ветер дул ему в лицо, неся запах искрящихся росой трав. Но сами травы были где-то внизу. Колени Андрея сжимали теплые бока коня, приплясывающего, встряхивающего желтой гривой, косящего на всадника выпуклым глазом. Андрей никогда не сидел в седле, но сейчас чувствовал себя легко и удобно. В левой ладони лежала плетеная кожаная уздечка, но она была лишней. Довольно и колен, чтобы править великолепным скакуном. В правой руке Андрея было копье. Намного короче, чем у средневековых рыцарей, но тяжеленькое. Еще на нем была кольчуга, однако на ее тяжесть, равно как и на тяжесть шлема, Андрей внимания не обращал: телу привычны. Стояло чудесное солнечное утро, но сердце Андрея не радовалось ему. Впереди, примерно в полукилометре от него, вытянулись казавшиеся бесконечными ряды воинов. Враги. За спиной Андрея тоже стояли воины. Но их было меньше, намного меньше. Андрей обмотал узду вокруг луки седла, отцепил щит, круглый, с медной шишкой посередине, и слегка ударил каблуками в гладкие бока коня. Тот фыркнул и с места взял крупной рысью, играючи, показывая силу. Теперь Андрей видел, куда направляется. Вернее, к кому. От вражьих шеренг отделился всадник, поскакал навстречу. Крохотная фигурка, сверкающая в лучах солнца, черная грива коня, летящая по ветру. Белый, в яблоках, Андреев жеребец заржал и сам, без понукания, пошел галопом, мерно встряхивая всадника, выбивая копытами тяжелый ритм. Ножны длинного меча хлопали Андрея по бедру, он приподнял копье, прикидывая по руке. Противник тоже прибавил. Приближаясь, он увеличивался, словно вырастал из земли. Перо Андреева копья стало клониться вниз, и одновременно начал опускать копье и его противник. Он сам, точно так же, как Андрей, припал к холке коня, чтоб тому легче было набрать бег. Быстрей, быстрей! Конский дух бил в ноздри Андрея. Буханье копыт все учащалось. И рос враг-всадник, несущийся навстречу. Теперь уже топот и его скакуна слышал Андрей. Он прижал ратовище копья, изготовил щит... Последний короткий миг смертельного бега был как блеск молнии. Как блеск солнца на стальном наконечнике копья, устремленном Андрею в глаза. Он сжался, напрягся, готовясь к чудовищному удару... и в последний момент бросил вверх щит, отбивая летящую в лицо смерть и одновременно наклоняя на малую долю дуги собственное копье. Сшиблись! Копье врага ударило в бок (обманул!), разорвало кольчугу, вошло между ребрами в тело и вышло из спины, натянув мелкие кольца панциря. Железко копья Андрея, раздробив край вражеского щита, ударило прямо в грудь, пробило кольчугу, грудную клетку и переломилось, когда огромное тело врага вылетело из седла. Черный конь заржал, поскакал боком прочь, но сейчас же вернулся, толкнул мордой распластавшегося на мокрой траве хозяина-друга. Воткнувшееся в бок копье тянуло Андрея вниз, но он удержался, обхватил шею коня. Умный зверь, не дожидаясь знака всадника, повернул и рысцой потрусил к своим. Круглый Андреев щит остался на месте поединка. Рядом с обломком его копья. Больно не было. Но Андрей знал, что умирает. И умрет раньше, чем руки соратников вынут его из седла. Последней мыслью было: не упасть! Обвив руками конскую горячую шею, победитель прижался к жесткой гриве... отошел.

– Приехали, друг!
– Водитель тронул Ласковина за плечо. Андрей открыл глаза. Он чувствовал себя немного лучше, чем полчаса назад. И сон... этот сон был лучше, чем прежние. Но спроси его почему, Андрей, вероятно, не смог бы ответить.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Чердак на Советской был раз в пять меньше и намного теплей. Он вплотную примыкал к жилой мансарде, имел небольшое окошко и выглядел почище. На двери его висел замок. Не из тех, что открываются гвоздем. Но замок не соответствовал двери. Три дня назад Андрей вырвал скобу из гнилой доски, потом пристроил обратно. Так, чтобы снаружи дверь выглядела запертой. Даже когда он внутри. Ласковин проспал до девяти и проснулся совершенно разбитым. В таком состоянии впору брать больничный, а не сражаться с мафией. Подкрепив собственную волю несколькими глотками коньяка, отчасти унявшими хотя бы головную боль, Ласковин спустился вниз и вышел на Суворовский. Мысль о завтраке вызывала у него тошноту. Хотелось лечь в теплую ванну и не вставать. Никогда. Но ванны не было. Максимум - умывальник на Московском вокзале. Хотя... Андрей посмотрел на часы. 9.22. Через тридцать восемь минут - первый сеанс в сауне. Почему бы и нет? И рану надо обработать как следует: налепленный наспех бактерицидный кровоостанавливающий пластырь стал жестким, как кусок жести. Андрей нашел открытый галантерейно-парфюмерный магазин, купил мыло, мочалку, разовый пакетик шампуня. Здесь же он приобрел черный свитер, рубашку и нижнее белье. Черный цвет был выбран не в знак траура по погибшей "Жигуленке", вернее, не только поэтому, но еще и потому, что пулька ТТ-шки продырявила в двух местах его кожан. На черном же фоне дырки не так заметны. Ровно в десять часов Ласковин уже заворачивался в простыню. В сауне было пусто. Два мужика, изгоняющие похмельный синдром, света белого не видели, не то что соседа. Погревшись минуток двадцать, Ласковин выкупался в холодном бассейне, потом всласть наплавался в теплом, подобрал старый веник, похлестался в парной (очень неплохо для исцеления ушибов и кровоподтеков, которых у Ласковина было на троих), вымылся и, оторвав пластырь, промыл рану. Выглядела она скверно, но была поверхностной. Несколько дней - и затянется. Шрам, правда, будет в три пальца, ну и хрен с ним. Ласковин наложил повязку с английской быстрозаживляющей мазью, забинтовал туго и, завернувшись в простыню, отправился в кафе. Позавтракав сосисками с зеленым горошком, высушил волосы, оделся и покинул сауну уже человеком, а не перележавшим в земле зомби. Ровно в двенадцать он был у Львиного мостика, где его с нетерпением дожидались "разведчики". Расположившись на скамейке у горки-мамонтенка, Ласковин выслушал "истории бандитского двора". Сначала приехали пожарные. И сразу взялись ломать ворота. Из ворот вывалили бандиты, и едва не началась драка. Но не началась. Пожарные уехали. Тут появилась милиция. Эти пробыли почти полчаса, топтались по двору, беседовали, затем вошли внутрь и вышли уже с большой картонной коробкой. Тяжелой, поскольку тащили вдвоем. Затем приехала грузовая с платформой и краном. Погрузили сожженные машины ("Бедная моя малышка!" - подумал Ласковин) и увезли. Затем прикатили новые тачки. Шесть штук, все крутые, и привезли целую кодлу вооруженных до зубов бандитов. Потом прибыла "техпомощь" и наварила по железному листу сверху на каждую створку ворот. (Разумная мера: сегодня - бензин, завтра, глядишь, связку гранат бросят.) Потом привезли какие-то ящики. Потом стемнело, и наблюдатели ушли домой. Оба парня были страшно довольны и глядели на Андрея, ожидая похвалы (и получили ее) и продолжения военных действий. Дождались.
– Салабоны, есть закурить? Сзади. Ласковин напрягся было, но сразу понял: обычная заводка. Один надвинулся слева, другой - справа. Третий навис сзади. Крутые, как... спинка хомяка. Уселись, притиснули Федю и Юру с двух сторон к Ласковину. Шелупонь. На пацанву наехать, старушку в темном подъезде облегчить. Ласковина не заметили - со спины подошли. А со спины он почти как Федя. Ну, помускулистей чуть.
– Нет у нас!
– Это Федя. Правильно. Он и поздоровее. У Юры, впрочем, язык лучше подвешен.
– Нету!
– Однако мандражирует. На Андрея не очень-то рассчитывает. Бандиты бандитами, а эти тоже будь здоров. По двадцатнику каждому, наглые, приблатненные... Дешевка! Ласковину и глаз поднимать не надо. И слушать не надо, как базар ведут. Только на сапоги стоптанные, замызганные, глянуть - и вопрос ясен.
– А бабки есть? Ну ты, белобрысый, бабки у тебя есть?
– Нету!
– угрюмо пробормотал Федя. Уже готов, что бить будут. Готов и принял. Как судьбу.
– А поискать?
– Лапа в чужой карман. Федя лапу придержал. Насколько мог.
– Нету, говорю.
– Ну ты че, крутой? Да, крутой? Козел ты! Понял! Юра с другой стороны дернулся, но сосед придавил: - Сидеть, салабон! "Времена, - подумал Ласковин.
– Лет десять назад хотя бы в подворотню увели, с посторонних глаз". Он распрямил спину, повернулся к первому засранцу. Вот уж точно - засранец. Морда прыщавая, кислая, умывался, должно быть, летом последний раз.
– Испарись! Одно слово. И взгляд тоже один. Хватило бы: взгляд у Андрея весомый. На настоящих бойцов действует, не то что на оборзевшую шелупонь. Но вмешался третий. Тот, что сзади, за скамейкой. Активно вмешался. Захватом за горло, локоть - под подбородок... в общем, правильный захват. И здоровья хватает, а уж положение - лучше не придумаешь: ногой не достать, опоры никакой... Лицо Ласковина вмиг отяжелело от прилившей крови. Что делает человек, когда его душат? По яйцам бьет. Или пальцами в глаза. А если иначе? За руки хватает. Верно, если иначе - никак, нужно - за руки. Нажатие на точки, например... Но куртка у ублюдка толстая, руки накачанные... Впрочем, можно и покрасивей сделать, если ты не старушка в лифте, а действующий коричневый пояс. Андрей взялся за удушающую руку, слегка подсел - ноги под скамейку, зацеп снизу - резко толкнулся вперед, прижав руку душителя подбородком к груди. Ха! Выглядело очень красиво: шелупонь-качок перелетел через Ласковина, дрыгнув ножками в воздухе (горло отпустил - какое там горло!), и смачно приложился спиной по краю песочницы. Хорошо, зима, песок подмерз - а то сломал бы детское развлечение. Хорошо и то, что в куртке, а то бы спину сломал.
– Испарись, я сказал!
– Андрей вернул взгляд на прыщавого. Тот, что с другой стороны, рыпнулся было, но Ласковин, не глядя, выхлестнул кулак, и второй герой уткнул ряшку в шаловливые ручонки. Ха-ар-роший фингал будет!
– Я - все. Я уже!
– Третий привстал, курточку Федину рефлекторно поправил-пригладил.
– Уже уходим, шеф! Уже...
– У, бля, козел, бля, еш твою...
– выл справа подшибленный.
– Это он кому?
– осведомился Ласковин.
– Не надо, шеф, не надо! Я, мы, он все понял, шеф. Уже уходим, уже ушли, шеф...
– Срань тоже прибери.
– Андрей пнул ногой шапку "душителя". Сам "душитель" уже подавал слабые признаки жизни.
– Убивец! Убивец! Откуда-то возникла бабка с палочкой, заплясала около скамейки.
– Убивец! Убивец!
– Отважно тыча палочкой Ласковину в ногу.
– Не трожь его, не трожь! Прыщавый, не пострадавший, глянул на бабку дико, затем толкнул подшибленного, вместе подхватили приятеля под руки, подняли, шапочку тоже прихватили и уплелись раны зализывать. Бабка же продолжала вопить и приплясывать. Именно такая бабка, каких эта самая шелупонь за десятку по башке лупит. А может, не за десятку? Пива в ларьке купить нельзя, чтоб рядом не возникла этакая старушонка с протянутой лапкой.
– Ой, помоги, внучик! Ласковин иной раз "помогал". А вот Митяй, тот в таких случаях говорил: - А где ж твои внучки, бабушка?
– Убивец! М-да.
– Пойдем, ребята, кофейку попьем, - сказал Ласковин, поднимаясь. "Злой становлюсь, - подумал он.
– Это плохо".
– Ну ты им дал!
– восхищенно проговорил Юра. Бабки они словно бы и не видели. Зато засветись над Ласковиным нимб - приняли бы как должное.
– Перестань, - отмахнулся Андрей.
– Шелупонь, шавки. Времени нашего не стоят. Что правда, то правда. И о времени, и о том, что не стоят. "Если б крупную мерзость вот так же легко давить", - подумал в очередной раз.
– Развяжусь с этими, - кивок в сторону Мастерской, - пристрою вас в настоящее место. Только уж чтоб деньги из мелюзги не выколачивали!
– Улыбнулся, дав понять: шутит. Да, если б тех пристроить вовремя к Зимородинскому или к Шиляю, когда он еще сэнсэем был, а не коммерсантом. Нет, вряд ли. Не взял бы Слава. И Шиляй не взял бы. Мразь, мразь и есть. И учит ее такая же мразь! Ласковин вспомнил почти профессиональный захват "душителя". Хотя, если сравнить со вчерашним, с ноктовизором... "Жигуленку" жалко! Первая машина как первая женщина. "Как же все-таки они меня нашли?
– подумал Ласковин.
– Может, Лидочка-принт подсобила?" Может быть. Ну и Бог с ней. Не пойдет Ласковин к ней разбираться. Женщина есть женщина. Только Богу известно, когда ее наказывать, а когда утешать надо. Нет, не будет Ласковин наказывать Лидию Андреевну. И утешать тоже не будет... Булочка с вишенкой...

С Юрой и Федей договорились так: встречаться пока не будут. Андрей сам позвонит. Юре - с трех до четырех. Феде - с шести до семи. Завтра. А пока пусть за бандитами приглядывают. Но не подставляться. Понятно? Меня подведете! Договорились. Расстались. Все. Никаких контактов. Ни с кем, кроме особо упомянутых лиц. Андрей достал список "тобольских" фирм. Два адреса ему приглянулись: на Разъезжей и на Большеохтинском. На Разъезжую они спирт сопровождали из Киришей, а на Большеохтинском... что-то о них Митяй говорил... Что-то о дури... И название у фирмы смешное. "Шанкр", что ли? Если этот "Шанкр" к наркоте отношение имеет, то опекуны там должны появляться регулярно. "Вот туда, - решил Ласковин, - мы и поедем. А вечерком, если срастется, - на Разъезжую. Там тоже хорошее место. Технический спирт - это ежику понятно что. Водочка! Это не опекаемый, а собственный бизнес, коренной! Спиртное - товар хрупкий. И маленькие "мерзавчики", и двадцатилитровые бутыли. Но это вечером. Сначала "Шанкр". Проверим, твердый он или так себе. А настроение все равно дерьмовое!

Дорогая машина "вольво". А выглядит своеобразно. Будто кто-то ей пинка по зад отвесил. Но катается быстро, с воем, с шипом покрышек: восемьдесят, сто, сто двадцать... Это в городской черте. Эта тоже шла под сто. Вознесенский проспект, бывший Майорова, бывший Вознесенский. Майоров - фамилия известная. Спортивная слава страны Советов. А что касается Вознесения... Андрей Ласковин был недалек от вознесения. С маленькой буквы. Этак метров на шесть-семь вперед и вверх с элегантным приземлением на асфальт, на встречную полосу, под колеса пыхтящего вонью "Икаруса". Новенькая "вольво-850", цвет - "мокрая мышь". Та самая? Ну не сто двадцать, но девяносто наверняка. Рванулась от перекрестка - ревущей птицей вперед и вверх - через мост - и вниз, подрезав едущих вдоль канала Грибоедова и едва не размазав по асфальту Ласковина Андрея Александровича. Спасло опять тело: прыжок назад из-под колес падающего сверху чудовища... а чудовище уже унеслось к Садовой, воем и шипом распугивая автомобильную мелочь. Андрею понадобилась минута, чтобы успокоиться. Да, не тот уже Ласковин, не тот. Было ли это покушение? Цвет у "вольво" тот же. И марка та же вроде. Или нет? Та была "универсал", а это "седан", насколько он успел разглядеть. Значит, не та? Значит, случайность? Если случайность, то почему прежде с ним никаких случайностей не бывало? Андрей нагнулся, словно завязывая шнурок или поправляя штанину. Завязывать то нечего: ботинки на молнии. Хорошие ботинки: эластичный верх, чистая кожа, утяжеленный рант, жесткий носок. Спецзаказ. Для вышибания дверей и мозгов. Это практичный Митяй организовал. Себе и другу. Покрепче десантных. И полегче. Только шнурков на них нет. И "хвост" за Ласковиным тоже вроде не тащится. Не доходя до Садовой, он свернул налево, во двор. Хороший здесь двор, большой. А посреди - гора. А на горе - крепость. Подростками специально сюда с Митяем приезжали поиграть. Жива гора. И крепость жива, только обветшала порядком. Андрей, сделав петлю, снова вышел на канал и по набережной дошел до Сенной. Нет "хвоста". А был, так потерялся. Случайности, однако! От "Садовой" до "Новочеркасской" - рукой подать. Пивка, что ли, попить в "Швабском домике"? Или перекусить где попроще? Ладно, попозже. Автобус подошел. 174. Давно не было. Народ так и попер. Андрей садился последним, но вдогонку ему подвалила компания веселых парней, втиснулись с шутками-прибаутками, его притиснули, еле ухитрился локтем раненый бок прикрыть. "Никто не выходит? Никто? Девушка? Девушка! Давайте к нам, девушка! У нас весело!" Тут-то Андрей и уловил шорох расстегиваемой молнии. Сразу насторожился. Так, компания. Четверо. И он - в центре. Ласковин уже ощущал спиной входящий в спину металл. Один удар шилом под левую лопатку - и дело сделано. "Что это с ним? С сердцем плохо? (Что да, то да!) Да не, какое сердце, вишь, молодой еще! Пьяный! Ну, братан, давай-ка на выход, а то еще блеванешь тут!" Вышли - и на скамеечку. И так, пока труп не окоченеет, хоть до следующего утра. Андрей потянул сумку на себя, прикрывая на всякий случай пах и поворачиваясь спиной к вертикальному поручню. Потянул... а сумка не подалась! Застряла? Андрей быстро опустил руку вниз... и успел поймать запястье, вышмыгнувшее из бокового кармана сумки... и тут же встретился глазами со стоящим на ступеньку ниже. Угрожающий прищур: ну-ка отпусти, мужик... и только пикни! Андрей не отпустил: достали, блин! Сначала "вольво", теперь карманник! Не отпустил, наоборот, зафиксировал пальцы-кисть в болевом хвате. Нажать посильней - и "инструмент" испорчен по крайней мере на месяц. Вор стрельнул глазами, и два компаньона (ну конечно!) схватили Андрея под руки. Третьему было не дотянуться.
– Только вякни, мужик!
– предупредил-прошипел один Ласковину в ухо, брызжа слюной. Вякнул. Не Ласковин - "компаньон". Когда локоть Андрея погрузился сантиметров на десять в его висловатый живот. Негромко так вякнул и сразу посинел лицом. Больно! А ты как думал? Еще на чуть-чуть поглубже - и вовсе бы отключился. Но посильней нежелательно. Возможен рвотный рефлекс. На голову Ласковину. А теперь - второму. Каблуком по ноге, по самому кончику кроссовки. Ну, молодой человек! Разве можно ругаться в общественном месте? И драться тем более. Кулаком - по почкам! Разве можно? Ах, я вас обидел? Тогда повторим. Тем же каблуком по тому же месту. А кожа у кроссовок тонкая! Прикосновение острого металла к руке, поймавшей злонамеренные пальцы. Нехорошо, приятель! Отдергивая руку, Ласковин "довел" прием и под хруст выворачиваемых суставов поймал вторую руку. Нет, не бритва - монетка. Но такой монеткой можно и сухожилия перерезать! Давай-ка еще похрустим! Нет, приятель, тебе не месяц теперь, а полный квартал без работы сидеть. Ага, остановка!
– Выходим, молодой человек?
– А как же! Один вот уже сам выпал, а второй... застрял. Ну, если немного помочь? И третьему - тоже. Не видишь? Девушка выйти хочет!
– Ну зачем вы так грубо?
– Кто, я? Да разве это грубо? Да разве он обиделся? Верно, братан, ты не обиделся? Видите, девушка, - молчит! Обиделся - сказал бы. А он не говорит. (И почти не дышит, кстати. Но это пройдет.) Эй, парень, а ты разве не с ними? Видишь, я угадал! С тебя приз! Ну ладно, ладно, не загораживай проход! Автобус тронулся. Четверка проводила его ненавидящими взглядами. А граждане пассажиры и не заметили ничего. Или не подали вида, что заметили. У таких кошельки вынимать - милое дело. Нас четверо. А вас? Сорок? Нет, дорогой. Ты один! А тебя не трогали - и припухни! Ласковина раньше тоже не трогали. А сейчас вот тронули. Может, от пачки баксов какие особенные флюиды исходят, притягательные? Хорошо хоть пулька та в бумажник не угодила. Бакс с дыркой ни в одном обменнике не возьмут. Даже за полцены. В Америку везти придется. А это далековато. Андрей вышел на Среднеохтинском, купил три банана - есть хочется! Не удивительно: уже четыре часа.

Фирма, оказывается, называлась не "Шанкр", а "Шанкар". Нечто индусское, надо полагать? Конопля? Пустынный проспект. Пара машин на крохотной автостоянке за квадратными колоннами. Андрей остановился неподалеку, не торопясь ел бананы. Неплохой сегодня день. В смысле погоды неплохой. Снега нет. Ветра нет. Морозец градусов пять. Милое дело. Стой себе, Ласковин, кушай банан, на девушек проходящих поглядывай, а если машина мимо проедет - личико скромно опускай. А то не ровен час окажется внутри кто-то знакомый. Бананы кончились. Люди входили через стеклянные двери ТОО "ШАНКАР". И выходили. Разные люди. Но не те. В пять пятнадцать Ласковин покинул пост и зашел в соседний подвальчик-кафе поесть. Потом подежурил еще полчаса. В шесть позвонил "разведчику" Феде. Узнал, что вооруженная кодла все еще на Мастерской, что снова приезжали менты, что грузовичок заезжал трижды: увозили какие-то ящики. Фирменные. Выслушал предложение бросить с крыши гранату в заветный дворик. Он, Федя, берется бросить.
– Нет у меня гранаты, - огорчил его Ласковин.
– И учти, крыша - только для наблюдений. Информация сейчас - всё, сам знаешь!
– А как же!
– согласился "разведчик".
– Ну, тогда спасибо. До завтра. "Надо прикид поискать, - подумал Ласковин.
– Нейтральный какой-нибудь, незаметный". Он вспомнил: когда шел по Пороховской, видел разложенные на пленке кучи гуманитарки. Поискать что-нибудь подходящее... Он опоздал. Тряпье уже увезли. То же, что в киосках, не годилось. Слишком новое.

18.37. "Самое время навестить базу на Разъезжей", - подумал Ласковин. К тому же он замерз. Это был скверный признак: раньше к холоду был почти невосприимчив. "Не махнуть ли на Кипр?" - пошутил он сам с собой.
– Денег хватит, а на Кипре тепло. И яблоки... И "новые русские"... Прекрасная возможность пообщаться со знакомыми на нейтральной, так сказать, территории. Ласковин сел в троллейбус, протиснулся в дальний задний угол и принялся обдумывать план "атаки". Ничего путного в голову не приходило.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Ты не справляешься с работой, Крепленый, - сказал Антон Гришавин, сорокатрехлетний, с заметным животиком мужчина среднего роста. Его короткие мускулистые руки с поросшими рыжим пухом пальцами лежали на столе. Пальцы эти непрестанно двигались, выдавая характер "пахана" лучше, чем одутловатое малоподвижное лицо.
– Человек, который не справляется с работой, - без выражения произнес Гришавин, - такой человек нам не нужен! Крепленый смотрел на лидера "тобольцев" с ненавистью и презрением, но был не настолько глуп, чтобы открыто бросить ему вызов.
– Я сделал как надо, - буркнул он, глядя не на лицо Гришавина, а на его руки. Я размажу придурка!
– Тот, кто хочет работать, - словно и не слыша реплики Крепленого, наставительно продолжал Гришавин, - тот находит возможности. Тот, кто не хочет, - находит причину!
– Он сплел волосатые сосиски пальцев, уперся локтями в стол и поглядел на отводящего глаза Крепленого.
– Ты уже нашел причину, Крепленый? Собственно, Гришавин не был настоящим "паханом". Он даже в тюрьме не сидел, если не считать месяца, когда он на "особых условиях" пребывал под следствием. Два года назад Гришавин был даже не вторым, а четвертым в иерархии группировки. Отвечал за внешние "связи". Но когда "первый" (не без помощи конкурирующих структур) был осужден на девять лет за разбой, Гришавин как-то незаметно выдвинулся вперед. И особенно укрепился, когда после разборки двух больших группировок в Питере осталась без места целая свора бойцов. Гришавин укрыл их, а заодно ухитрился прибрать несколько жирных кусков развалившейся "империи". А затем, пользуясь прежними "производственными" связями, с небывалой легкостью начал брать под "крышу" одну богатую фирму за другой. А на вырученные деньги покупал людей: "власть" и "солдат". Причем в выборе последних упирал не на криминальный контингент, а на тех, кто имел практический опыт боевых действий. Когда кое-кто решил, что "тобольцы" жиреют не по чину, прижать Гришавина было уже довольно трудно. Он содержал больше трехсот "стволов" и несколько "оборотней" в государственных службах. Попытка взорвать банду изнутри привела к жестокой разборке между авторитетами прежнего пахана и сторонниками нового. И показательной расправе над первыми. Изобретательность, проявленная в выборе способов убийства личным телохранителем Гришавина Берестовым, впечатлила всех. Крепленый в этой разборке уцелел. Потому что держался в стороне. У него была своя "вотчина", выделенная еще прежним "паханом", свои кореша и хорошие связи в воровском мире. Трогать его без веской причины было для Гришавина нежелательно. Кроме того, деньги от Крепленого шли хорошие, а новый лидер выбирал не по кровным и кровавым связям, а по деловым качествам. Но любил Гришавин Крепленого не больше, чем прежнего "пахана", который почему-то никак не мог выбраться из зоны. А ведь планировалось, что он будет освобожден через год с небольшим. Гришавин не считал себя вором. Он ощущал себя бизнесменом. Причем прогрессивным бизнесменом. Хотя еще десять лет назад истово обличал капитализм. Единственное, о чем он заботился в подборе людей (кроме денежной стороны, разумеется), - это чтоб никто из них не приобрел опасного веса в банде. Обычно держал при себе троих-четверых, стравливая между собой... и примиряя по-отечески. Крепленый, далеко не дурак, понимал, что к чему, но когда речь заходила о "приближенных" Гришавина, свирепея, цедил: "С-суки!.." - и держался от них подальше. У него свой район, свои "точки" и люди тоже в основном свои. Ласковина Крепленый возненавидел всем нутром. За пинок в грудь, за разгром, за то, что стянул его пистолет, за то, что вот сейчас сидит он, Крепленый, сидит и, потея, оправдывается перед тем, кто и зоны не нюхал, а пролез в авторитеты. И все это из-за паршивого придурка! Была б его воля - поднял бы всю банду: бойцов, ментов - всех, не считаясь с расходами, - затравил бы гаденыша и кровь поганую по капельке выцедил! (При мысли о том, что он сделает со Спортсменом, когда тот окажется у него в руках, Крепленый бледнел и глотал слюну.) Придурка надо поймать, не считаясь с расходами! В том-то и дело, что не считаясь с расходами. Гришавин ему и объяснил популярно, в какие суммы обходится крепленовская "халатность и некомпетентность". Фактические убытки, убытки от нарушения "режима". Высек даже за прибор "ночного видения", взятый у вояк в счет прошлых услуг. Потому что прибор - тьфу! Баловство. А расчет совершен. "Всякие разборки - потеря денег!
– говорил Гришавин.
– Всякое насилие сверх необходимого - убыток!" Крепленому Гришавин напоминал калькулятор: выгодно - сделают из человека жареный фарш, не выгодно - пусть гуляет!
– Если мы его не прищучим, - сказал Крепленый, - потеряем авторитет. Его и Коня. И сначала Коня, не хер ему своих людей распускать! Другим тоже урок будет!
– Коня трогать нельзя!
– наставительно произнес Гришавин.
– Конь - существо полезное. И под присмотром. Под моим присмотром. А авторитет ты уже потерял. Даю тебе три дня. Через три дня ты этого молодца, Спортсмена, доставишь мне. Живым, понял? Чтобы точно знать: Спортсмен этот сам по себе прыгает, а не на чьей-то веревочке!
– Сам он! Сам! Свободой клянусь!
– воскликнул Крепленый.
– Ты, - тем же ровным голосом отвечал Гришавин, - думаешь. А мне знать надо. Я за вас всех отвечаю, понял? Ты, я знаю, ментов подключил своих?
– Угу, - кивнул Крепленый.
– Пусть пайку отрабатывают!
– Отключи, - распорядился лидер.
– Сам должен управиться! Говорил же - авторитет роняем!
– И жестко: - Да, роняем! Потому возьмешь его и привезешь ко мне. Я решу, как авторитет этот снова поднять! Три дня, Крепленый!
– Да как я его найду без ментов!
– взвился тот.
– Четыре миллиона народу!
– Он тебя нашел, - напомнил Гришавин.
– И ты его... нашел. И просрал! Потому что людей подбирать не умеешь! Распустил кадры! Пьют, пыхают, девочек наших совсем загоняли. А девочкам - работать. Им клиентов обслуживать, а не твоих мудозвонов! Распустил! Один фраерок двадцать твоих киздюков отметелил! Знаешь почему? Потому что все вы после семи бухие в жопу!
– Я трезвый был, - буркнул Крепленый, прикидывая, кто мог настучать. Да любой мог, еш его!
– Молчи!
– рыкнул Гришавин, наливаясь краской.
– Бухие - все! А "ствол" он у тебя забрал, твою мать! "Ну, сука, - тоже багровея, подумал Крепленый.
– Поймаю - собственные яйца сожрать заставлю! Как опозорил, сука!" - Херня это, - подал голос телохранитель лидера Берестов. Вроде бы вступился, а по смыслу...
– Херня это! Ему самому руками махать не требуется. На то люди попроще есть!
– Вот-вот, - проворчал Гришавин.
– Вот их-то он и просрал! "Опустить хотят, - мелькнуло в голове Крепленого.
– Спортсмена просрал, бойцов просрал... снять Крепленого с места! Хрен вам в глотку!
– злобно подумал он. Довыеживаетесь! Соберем сходняк..." - Все, Крепленый, - сказал Гришавин, буравя его глазками.
– Три дня тебе. И учти: если этот Рэмбо, Спортсмен, пойдет на контакт - а он пойдет, нутром чую, просто так этакие дела не делают, - смотри не спугни!
– Не спугну, - обещающе процедил Крепленый.
– Во сне его вижу, падлу! Я его...
– И не вздумай!
– отчеканил Гришавин.
– Он мне живой нужен, а не полудохлый!
– Ты что ж, спустишь ему?
– как ни старался Крепленый, а прозвучало угрозой.
– Мудак, - сказал лидер, оборачиваясь к Берестову.
– Просто полный мудак! Я, Крепленый, сам решу, что с ним делать. Может, убью, а может... куплю! Иди, Крепленый, работай! Берестов, проводи! Берестов, бывший спецназ, Афган, Молдова, Сербия, смотрит на бывшего кидалу, бывшего зэка Крепленого, как солдат на гниду. "Скомандуй, командир, и я сам тебе этого Спортсмена на блюде преподнесу. Хоть целого, хоть в виде рагу. А лучше этого, зэчишку! Скомандуй!" Не командует Гришавин. Пока не командует.
– Пойдем, старина!
– Легкий тычок в спину.
– Машина ждет! Проводив их взглядом, Гришавин вздохнул и потер кулаком глаз. Что за люди вокруг? Так хорошо дела развиваются - и пожалуйста. Какие убытки, какое варварство! Да уж, ломать - не строить. Малой кровью не обойдешься. Вот и сын из Франции звонил: и там беспорядки... Да.
– Берестов, - сказал он вернувшемуся телохранителю.
– Налей нам беленькой, на пару пальцев, за удачу!