Инквизитор

Дверь гаража распахнулась от мощного толчка. Свет дорожных прожекторов ударил внутрь, высветив две человеческие фигуры, скорчившиеся на брошенной на пол рогоже. Трое вошли внутрь. Гришавин, Берестов и рыжий Корвет.
– Где он, сучара?
– негромко спросил Гришавин. Крепленый оскалился, с усилием поднялся на ноги, щуря глаза от бьющего в лицо света. Чиркун круглыми от страха глазами глядел на гладко выбритое лицо пахана. Лицо Чиркуна было голубоватым от потери крови. Крепленый, хоть тоже был ранен, выглядел бодрее. И агрессивнее. Именно он перевязал и себя, и кореша, хотя с дыркой в груди это было совсем нелегко.
– Где он?
– процедил Крепленый, ухмыльнувшись.
– А, нету!
– Ответишь, - так же тихо сказал Гришавин и мигнул.
– Отвечу!
– Крепленый ухмыльнулся еще шире.
– Сходняк...
– Сходняк?
– Гришавин еще раз мигнул.
– Уже! Корвет! Рыжий вынул из подмышечной кобуры револьвер и с выражением мстительной радости на веснушчатом лице, дважды нажал на спуск, обе пули попали в цель: одна - в горло, вторая - в сердце. Рыжий вытолкал из барабана гильзы и положил в карман. Из другого кармана он достал коробочку с патронами и дозарядил оружие. Только после этого вернул в кобуру. Затем посмотрел на Гришавина.
– Я на тебя надеюсь, - сказал тот.
– Поехали. Ребята потом приберут.
– Момент, - произнес до сих пор молчавший Берестов. Выхватив пистолет, он с ювелирной точностью всадил пулю между бровями Чиркуна. Так быстро, что тот даже дернуться не успел.
– Прибирать надо чисто, - сказал Берестов.
– Зря.
– Гришавин оттопырил губу.
– Расходуешь материал!
– Чурка с гнильцой, - произнес Берестов и усмехнулся. Он любил убивать. Эта любовь была одной из немногих его слабостей.

– Спортсмен, - проговорил Гришавин.
– Тебе придется взять его еще раз, Корвет.
– Сделаем, - последовал уверенный ответ.
– Дней через пять он будет у вас!
– Вот это теперь ни к чему, - отозвался Гришавин.
– Теперь, когда мы знаем, что он сам себе режиссер, - лидер "тобольцев" усмехнулся, - да еще бойкий не по чину. Мне он не нужен. Убей его и позаботься, чтоб концов не осталось. А главное, чтобы никаких больше убытков! Гришавин вышел. Но Берестов задержался.
– Что предпримешь?
– спросил он.
– Постараюсь, чтобы не было убытков, - ответил Корвет.
– Усилю охрану, возьму под контроль его приятелей, ментов озадачу. В Питере у него вариантов нет, из города не уйти, ни за бугор, никуда. Разве что пешком. Да он и не станет тихариться: рано или поздно попробует нас достать. Конь подыграет. Кстати, помог бы людьми...
– Нет проблем. Двадцать человек на неделю тебе хватит? На своем транспорте.
– Вполне.
– Дам. И со своими разберись. Не бойцы, а гопники, мать их... Крепленыши!
– Можешь не сомневаться. Взнуздаю на счет раз. Двум-трем мозги вышибу, остальные по струнке ходить будут. Я тут, кстати, мужичка себе присмотрел - с бумагами разбираться. Не из наших, но башковитый. Возьму, ты не против?
– Бери, твое право. Смотри только, чтоб не наседка.
– Это проверено. Я бы, кстати, и Спортсмена в команду взял: классно работает. Глупо, но классно. Раз босс сказал, что он сам по себе...
– И не думай!
– отрезал Берестов.
– Гриша ему уже применение нашел: червей кормить!
– Берестов!
– донеслось снаружи.
– Уже все!
– откликнулся телохранитель. И Корвету: - Запирай коробку и поехали! Свет прожекторов, пронзавший внутренность гаража, померк. Стало заметно, что снаружи уже совсем светло. Корвет огляделся в поисках ключей, не нашел и обшарил карманы Крепленого, чье тело уже начало коченеть. Да, ключ был у него в нагрудном кармане. Корвет достал его, вытер испачкавшиеся в крови пальцы о рубашку убитого и отправился запирать гараж. Через сорок минут светло-голубой "бентли-турбо" Гришавина доставил нового лидера Корвета на Мастерскую.

Из метро Ласковин позвонил Зимородинскому. В это время его наверняка можно было застать дома.
– Слава, - сказал он, не представляясь, - можно прислать к тебе двоих ребятишек?

– Присылай, - после небольшой паузы ответил Зимородинский. И еще через полминуты: - Сам - как?
– Расту, - сказал Андрей.
– Спасибо! И повесил трубку. Это дело, которое надо устроить раньше, чем к его фамилии ухитрятся прибавить слово "покойный". Чтобы как-то развеяться, Ласковин сходил в кино. На "Джуниора". Вид беременного Шварцнеггера донажды привел его в отличное настроение. Но не в этот раз. Может быть, виновата погода? Ласковин пообедал, если можно назвать обедом полдюжины пожилых бутербродов, и позвонил "разведчику" Юре.
– С утра приехал рыжий, - доложил "разведчик".
– На кр-рутой тачке! Первый раз такую вижу. Потом - как обычно. ("Уже "как обычно"!" - отметил Андрей.) Разъехались кто куда. Где-то в двенадцать приехал мебельный фургон.
– Мебельный?
– Ну да, мебель привезли, клевую такую. А старую увезли. Вроде всё. Федька там остался, наблюдает.
– Молодец, - похвалил Ласковин.
– А теперь возьми ручку, запиши номер.
– Я запомню, - сказал Юра.
– У меня память, как у компика.
– Ну запоминай!
– И Ласковин выдал ему номер Зимородинского.
– Зовут Вячеслав Михайлович. Скажешь: вам утром звонили. Да повежливей - это мой сэнсэй. Если он вас возьмет, считайте - крупно повезло! Дальше: если я завтра не позвоню наблюдение снять. ("Хватит школу прогуливать", - добавил он мысленно.) Это все. Вячеславу Михайловичу звонить лучше вечером, после семи. Удачи! Голова опять разболелась, и Ласковин проглотил очередную таблетку. У него оставалось примерно полтора часа. Затем - ТОО "Шанкар". Очень возможно, что это будет его последний "укус", но отступать Андрей не будет. Во всяком случае, он неплохо повеселился. Ласковин улыбнулся, вспомнив, какой счет могут выписать ему "тобольцы". И в частности, гражданин Крепленый. Счет был что надо! Смерти Андрей больше не боялся. Жизнь выглядела слишком мрачной, чтобы за нее цепляться.

Через полтора часа он снова был на Большеохтинском. А еще через три часа Ласковин проводил взглядом втянутый под лед "чероки" и побрел к метро, прикрывая лицо от сыплющихся сверху хлопьев снега. В прежние времена этот нескончаемый полет огромных снежинок, при почти полном безветрии возникающий из ниоткуда в свете уличных фонарей, Ласковин счел бы красивым. Но теперь - всего лишь холодная влага, стекающая в ту чашу весов, где уже лежали боль, озноб и безысходность. Андрей был еще жив, и это единственное, что можно было положить на другую чашу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Два часа Ласковин просидел на скамейке в метро. Здесь было тепло, сухо и безопасно. В помоечном своем плащике Ласковин был просто одним из бомжей, существ, от которых, как правило, отводят глаза. "Буси-до - Путь воина - это путь к смерти. Когда у тебя есть два пути, выбирай тот, что ведет к смерти, потому что слабость твоя толкает тебя на другой. Не рассуждай. Направь мысль на избранный путь и иди. Каждое утро думай о том, как надо умирать. Каждый вечер напоминай себе о смерти. Не позволяй мыслям о долгой жизни завладеть тобой, иначе погрязнешь в пороках и беспутстве. Подумай, как непрочна жизнь воина. Живи так, будто этот день - последний". Когда-то эти слова из самурайского кодекса неплохо укрепляли дух Ласковина. Теперь же, мысленно повторяя их, он не ощущал прежнего подъема. Может быть, потому, что никогда раньше не оказывался в условиях, когда каждый день действительно может стать последним. "Если ты умрешь, не достигнув цели, твоя смерть может показаться глупой и никчемной, но зато честь твоя не пострадает!" Андрей не мог с этим смириться. Он не был ни самураем, ни буддистом, и жизнь не была для него эпизодом в иллюзии бытия. "Никогда не следует задумываться над тем, кто прав, кто виноват. Никогда не следует думать о том, что хорошо, а что нехорошо... Рассуждающий воин не может принести пользы в бою..." Было во всем этом что-то ущербное. "Те, кто держатся за жизнь, умирают. Те, кто не боятся смерти, живут. Все решает дух. Постигните дух, овладейте им, и вы поймете, что есть в вас нечто превыше жизни и смерти - то, что в воде не тонет и в огне не горит". Вот это было ближе к правде, но, как любил говорить Слава Зимородинский: "О каждом человеке можно с определенностью сказать только одно: он умрет!" - Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! Святый Боже, Святый Крепкий... Рядом со скамейкой, на которой сидел Ласковин, на полу устроился нищий.
– ...Святый Бессмертный, помилуй нас!.. Святый Боже... У колен его лежала меховая шапка с сотенной синей бумажкой. Нищий быстро крестился и каждое крестное знамение завершал резким наклоном. Как заводная кукла.
– ...Святый Крепкий, Святый Бессмертный... Глядя на его макушку с сальными прядями волос, Ласковин вдруг понял, что для него сейчас реальность не утонченная безупречность Буси-до, а вот этот полностью отверженный людьми человек, с полным равнодушием к сотням шаркающих мимо ног повторяющий: - Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный... Ласковин поднялся, и нахлынувшая боль заставила его крепко сжать зубы. Минуту он постоял, привыкая, потом двинулся к эскалатору. Поднимаясь вверх, Андрей проглотил очередную пару таблеток. Спустя несколько минут, когда он, пройдя мимо Московского вокзала, вышел на Староневский, боль отступила и настроение его поднялось. Словно по "Великому закону Равновесия" пронесшийся мимо "ауди" обдал Ласковина потоком грязи. "Не бойся быть смешным!" - сказал себе Андрей, вспомнив нищего в метро и оглядывая осыпанную черными оспинами штанину. "Грязь - не свинец. Высохнет и осыплется!" Зима, блин! Из-под каждого колеса - клозетная ниагара. Вспомнилась собственная "жигуленка", чей черный скелет, поди, до сих пор стоит во дворе на Петроградской. Как ни странно, воспоминание это уже не было болезненным. Привык. Ссутулившись, Андрей брел по изъеденному жизнью тротуару, и чертова слякотная зима понемногу вытягивала из него силы. От мира остался только "хлюп-хлюп" собственных шагов. Ни лица мужчин, ни ноги женщин его уже не интересовали. И наплевать, достанут ли сегодня "тобольцы" или нет. Максимум надежд: чтобы на чердаке на Советской не было засады. Чтобы согреть на спиртовке кружку чаю, залезть в спальник и наконец расслабить ноющие мышцы. Только одна ночь - и ему будет довольно. Еще один нищий. Бр-р! В такую погоду, на чертовом мокром асфальте! Нет, не на асфальте, на коврике пенопленовом. А все-таки мерзостно. Ласковин перешагнул через вытянутую напоказ, обмотанную грязными бинтами ногу... и остановился. Покопавшись в кармане брюк, выгреб несколько влажных смятых бумажек и опустил в суповую тарелку на костлявом колене. Не этому - тому! Ласковин вспомнил, что в доме по другую сторону проспекта живет его хороший знакомый. И не ведает о том, что бредет сейчас Андрей мимо в говеном плащике, ссутулившись, как больной артритом. И податься Ласковину некуда. Знал бы небось позвал бы в гости, накормил-напоил, спать уложил... Вот так, Андрей, и наводят бандюг на хорошего человека! Нет уж! Место Ласковину - на чердаке. В темном углу под трубой отопления. И тихо лежать, а то там, за стенкой, в мансарде, люди живут. Услышат - милицию вызовут: ишь, бомжей развелось! Спалят дом - сам бомжом станешь! Милиция. Легки на помине. Ссутулившись еще больше, Андрей разминулся с тремя ментами, и те "проехались" по Ласковину равнодушными взглядами. Не по человеку по одежде. "Одно хорошо, - подумал Ласковин, - габариты у меня скромные. Был бы такой шкаф, как Митяй, - торчал бы в толпе, как Александрийский столп. Большой, конечно, неплохо: вес, внушительность. Но в конкретном случае, когда голова над толпой, в плечи ее не очень-то втянешь. А уж в спину широкую стрелять - одно удовольствие!" Андрей нащупал в кармане влажный металл. Ма-аленькие такие пульки! Да, не поучи его в свое время Слава - сидеть бы этим пулькам у него под брюшным прессом. А ведь учился - недоумевал. На хрен советскому каратэку уход от огнестрельного? Недоумевал, но выучился. Сэнсэй сказал: делай так делай и не сипи! Ласковин улыбнулся. Это были хорошие мысли. Его, привычные. Живые. Захотелось есть. Тоже добрый знак. Андрей остановился у киоска, купил "сникерс". Зайдя под арку, сбросил с головы капюшон, набухший от сырости, - стало еще легче. Ел, поглядывая на улицу. Здесь, в тени, было относительно безопасно. Сухо и можно спину распрямить...

– Извините, сигаретки не найдется? Девушка! Блин! Что ж ты, милая, со спины подкрадываешься? Если человека в одночасье деклассировали и включили в охотничий список, он ведь и бабахнуть может. С испугу. Или влепить уракен в висок, не оглядываясь... по такой головке.

Андрей выдавил улыбку, как остатки крема для бритья.
– Не курю, простите. Девушка улыбнулась, прицокнула каблучками. И не уходила. Ждала чего-то. Ласковин пожалел, что откинул капюшон. "Иди, милая, - мысленно попросил он.
– Иди отсюда!" Худенькая блондиночка, глазки большие, подкрашенные. Губки - тоже. Молоденькая совсем, лет семнадцать. "Нет, девочка. Нынче со мной дружить - беспокойное занятие".
– Не курю, - сухо повторил Ласковин.
– А-а-а... Стоит, смотрит, улыбается уголочком красного рта. Эдак "беспомощно"... Андрею вдруг показалось, что перед ним призрак. Призрак прошлого...

"Мужчина, у меня подъезд такой те-емный! Вы не проводите меня, мужчина, а то мне стра-ашно! Марина меня зовут!"

Славная, наверно, девушка. И впрямь чем-то на бывшую жену похожа. Как черно-белая фотография - на цветную.

"А куда ты идешь, Андрю-ша? Так поздно?" На блядки иду, куда же еще? Сама ведь трубку снимала, слышала: Конь звонил. "Ты возвращайся, Андрю-уша, пораньше! А то мне спать одной ску-учно!" Возвращусь. Непременно. Если башку не проломят!

Стоит, блондиночка крашеная, ножками перебирает, "цок-цок". Головка - набок. Кошечка. Смотрит. Шрамом на носу заинтересовалась. Хороший шрам.
– Это, - грубо сказал Ласковин, коснувшись носа, - от сифилиса, поняла? Фыркнула. Повернулась на каблучках, зацокала прочь. Зря, конечно, обидел. Это потому, что издерган, потому что Маринку ни к месту вспомнил. Дура баба. Родила бы - жила как положено. Так нет, за фигурку свою боялась. Боялась, бросит ее Ласковин, если красоту растеряет. За работу свою боялась манекенскую. (Педиков этих, кутюрье а-ля рюсс, передавил бы. Костюмчики - зараз не проблеваться. Месть "голубой" братии нимфоманкам.) Бабы, они умные-умные, а в каждой внутри - тормоз какой-нибудь. А может, зря девушку спугнул? Переночевал бы в уютном гнездышке. В ласке и заботе. Да стоит ему рубашку снять - любая женщина растает. И не потому, что сложен как надо, а потому, что ранен! А русской женщине заботу проявить - куда там постельные развлечения! И это правильно. Забота - правильно, и то, что девочку отшил, правильно. Кто поручится, что не пасут его? Что не вытащит девочку из постельки ублюдок Крепленый со товарищи? Андрей покинул арку, остановился у черной зеркальной витрины, постоял минуту... Вроде приметных рож не наблюдается. Видимость, правда, мягко говоря, ограниченная. "Да что я дурью маюсь!
– сказал он сам себе.
– Будут "тобольцы" слякоть месить, как же!" Подъехать на тачке, выскочить, пшикнуть в нос сиэской, под ручки - и поехали. Или еще проще: окошечко приспустить, пистолет с глушителем, бац - не громче, чем ботинком в лужу. "Упал тут один алкаш... Где?.. Да вон лежит. А, ну пусть лежит, раз упал". Стеклышко поднять - и дальше поехали... "Хоп-хрен вам, мудилы!" - подумал Ласковин, испытывая очередной слабый всплеск ярости. И побрел дальше, медленно, сутулясь, ногами шаркая... Ага, вот и Суворовский! Андрей остановился у перехода, когда красный уже замигал. Народ прихлынул, подталкивая Ласковина к краю тротуара... И тут, свернув влево, прямо под него выкатилась черная "Волга". Выкатилась и остановилась у самого перехода: окна в полуметре от Андрея. И стекло против заднего сиденья уже опущенное... Ласковин застыл. Ступор. Ни отпрыгнуть, ни наклониться. А вокруг - народ. И рука, сжимавшая в кармане рукоять "вальтера", онемела. "Вот, значит, как, - отрешенно подумал Андрей, глядя в темное нутро машины. Вот, значит..." Из окошка высунулась рука... Пустая. Перевернулась ладонью вверх, сжалась в кулак и втянулась обратно. "Волга" мощно рыкнула мотором, тронулась и укатила в сторону Лавры. А Андрей остался стоять, с пустотой внутри и ослабевшими коленями. Зажегся зеленый, кто-то грубо толкнул в спину: - Заснул, мужик? Толпа повалила через проспект. Ласковин тоже бездумно перешел через улицу и в каком-то отупении побрел не по Суворовскому, к Советской, в свою схоронку, а дальше по Староневскому... и как сквозь сон услышал впереди слабый перебор колоколов. Он мог бы свернуть и дальше, на Дегтярной, но не свернул, серая тень среди сотен других, продолжал брести по проспекту, пока не увидел, как шагах в двадцати впереди остановилась та самая черная "Волга". Дверца ее распахнулась, и наружу выбрался мужчина. Один, но огромный и черный с ног до головы, в длинном, ниже колен, пальто. Шестым чувством Ласковин понял: за ним. Андрей остановился, позволил толпе течь мимо него, сбросил с головы опротивевший капюшон (прятаться больше не от кого!) и, сжав покрепче пистолет, пальцем сдвинул предохранитель. У него оставалось два выстрела... и он сам. Расставив пошире ноги, Ласковин смотрел, как мужчина в черном движется к нему, не обращая внимания на прохожих, а те расступаются перед ним, как вода перед плывущим судном. Несколько секунд - и между Андреем и человеком в пальто не осталось никого. Руки мужчина держал в карманах. "Как в вестерне, - подумал Ласковин.
– Кто быстрей!" У человека в черном было крупное лицо с прямым носом и черной густой неестественно длинной бородой. Между ними оставалось шагов семь. Мужчина одновременно потянул обе руки из карманов... Ласковин рванул из куртки руку с пистолетом... и пистолет застрял, зацепившись выступом рукояти за подкладку! Андрей дернул еще раз, услышал треск ткани... и увидел, что в руках у человека в черном ничего нет. А мигом позже, когда огромный мужчина уже был совсем рядом, Ласковин углядел у него на груди, в распахе пальто, большой, отливающий серебром крест.