Инквизитор
Шрифт:
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Троллейбус, на котором ехал Ласковин, сломался. Вернее, сломалось что-то на линии, и вереница похожих на толстых тараканов троллейбусов выстроилась от Техноложки до Витебского. А время шло. Перед этим Ласковин потерял полчаса, впустую съездив на Московский вокзал: хотел оставить в камере хранения часть денег и документы, кроме паспорта (права, лицензию и прочее). Но на Московском свободных ячеек не оказалось, и пришлось ехать на Варшавский, где народу поменьше. На Обводном Ласковин поймал "мотор", доехал до Троицкого, а там водила, пожилой дядька, вдруг вспомнил, что забыл заправиться, и предложил сделать небольшой крючок. "Минут на пятнадцать, ну не больше!" Ласковин вспылил, вылез из машины, не заплатив и не слушая дядькиных: "Ну чего ты, ну спросил, ну садись довезу!" Холод слегка остудил нервы. Но пока он шел к Московскому проспекту, понял, что не расположен к пешеходным прогулкам: озирался на каждую проезжающую машину, вздрагивал, если какая-нибудь из них вдруг подавала к тротуару. Зрелище тормозящего автомобиля, опускающегося стекла и автоматной очереди, выпущенной в лицо, буквально стояло у Ласковина перед глазами. Пройдя метров четыреста, до остановки, Андрей решил сесть в троллейбус. И вот "восьмерка", на которой он ехал, мало того что почти десять минут ползла до Витебского, так и вовсе застряла. Без малейшей надежды на будущее. Ласковин взглянул на запруженную народом трамвайную остановку и решил пойти пешком. Он двинулся наискосок, мимо ТЮЗа, через парк, к улице Марата. За это время его дважды облаяли собаки и один раз попытался остановить какой-то хмырь: "Земляк, слышь выручи..." Ласковин оттолкнул его так, что хмырь едва не рухнул в обосранный шавками сугроб.
– Ну ты чё, земляк, ты чё такой злой?
– закричал он вслед Ласковину. На углу Марата и Социалистической, где смешивались "ароматы" "Северного сияния" и конфетной фабрики, Андрея догнал тридцать четвертый трамвай. Ласковин сел в него и, не проехав и остановки, ухитрился напороться на контролеров, только тут вспомнив, что за проезд полагается платить.
– Да он только вошел!
– вступилась какая-то женщина.
– Надо оплачивать!
– радостно заявил один из контролеров.
– Ага! На выход!
– На выход, на выход!
– поддержал второй, размахивая жетоном, как ордером на арест.
– Халявы не будет. Андрей, решив быть сдержанным, молча вышел из вагона и двинулся через дорогу. К его удивлению, оба контролера не отстали, а топали по бокам, а когда он снова оказался на тротуаре, вцепились в рукава его куртки, как репьи - в собачью шерсть.
– Ну что еще?
– вздохнул Ласковин.
– Как что? Штраф!
– Я же вышел?
– удивился Андрей и сделал попытку освободиться.
– Не хотите платить - тогда в отделение!
– важно провозгласил первый.
– Вы оказываете сопротивление работникам мэрии Санкт-Петербурга!
– Кому?
– изумился Ласковин.
– А ну стоять, пока ноги не перешиб, -
– Отвали, - сказал он севшим от ярости голосом. Шептун придушенно пискнул. Андрей оттолкнул его к стене, резко обернулся ко второму.
– Ну ладно, ладно, - забормотал тот, пятясь от бешеного ласковинского взгляда. Ну все, ну работа у нас такая...
– На хрен такую работу!
– бросил Ласковин и пошел в сторону Загородного.
– Слышь, Михалыч, это ж тот самый, бля буду!
– сказал сидящий в машине милицейский сержант своему напарнику.
– Где? Который?
– Напарник, лет на двадцать постарше первого, погасил папиросу и глянул в окошко.
– Вот, гляди!
– Молодой сунул старшему фото.
– Тот самый, за которого Крепленый стошку сверху обещал! Возьмем? Старший посмотрел на фото, потом - на быстро идущего - руки в карманах - парня, невысокого блондина с усталым лицом.
– Да, - сказал.
– Это он, Ласковин.
– Берем!
– нетерпеливо проговорил младший.
– Я счас выскочу, как он мимо пройдет, а ты...
– Придержи коней, - буркнул старший, разглядывая "того самого".
– Ну как же, Михалыч? Это же он, точно он, Михалыч! Брать надо! И дернулся наружу.
– Сиди, я сказал!
– рявкнул старший.
– Куда полез?
– И спокойнее: - Идет себе человек - и пусть идет. Нормальный человек, русский, не чучмек какой-нибудь. Пусть идет своей дорогой!
– Михалыч!
– ахнул сержант.
– Да ты что? Ты ж Крепленому обещал!
– А пошел он в жопу, Крепленый!
– зло сказал старший.
– Чтобы я в сорок три года для сраного зэка честных людей ловил? Пошел он в жопу, понял?
– Но деньги, - пробормотал младший.
– Да и Крепленый же сказал: он им там пожар устроил, ты говоришь - честный... Ну давай, Михалыч, уйдет ведь!
– А я говорю - честный!
– рявкнул Михалыч.
– Мало их жгут, говнюков! А деньги брал и брать буду! Вон, вишь, "каблук" поехал с ящиками. В ящиках знаешь что? Знаешь? И я знаю. И не трогаем! А почему не трогаем? Указание есть потому что. А деньги брал и брать буду! Пусть лучше детям моим достанутся, чем эти на блядей стратят! Сиди, я сказал, пусть идет!
Тот же, о ком шла речь, уже миновал стражей порядка и спустя несколько минут растворился в бледном полусвете улицы.
– Поехали, - сказал Михалыч.
– Куда?
– удивился молодой.
– Нам же еще почти час.
– Куда-нибудь! Поехали, блин! И младший, послушавшись, тронул машину, свернул направо на Достоевского и подумал: стар Михалыч, тяжело с ним, не понимает духа времени. Михалыч же и впрямь был немолод, но "дух времени" понимал получше младшего коллеги, не настолько же он глуп, чтобы подставлять себя под пулю ради сраного зэка. А парень, так запросто вздрючивший целую команду, так же запросто грохнул бы и его, и этого сопляка "берем-берем". Уж что-что, а "ствол" в кармане старый мент распознать умел.
Вход в подвальчик на Разъезжей был открыт всякому. В первой комнате, где под низким потолком переплетались удавами выкрашенные в зеленый цвет водопроводные трубы, размещался оптовый магазин. Штабеля продуктов и спиртного: коробки синтетического маргарина, жестянки с синтетическим фаршем, пивом, джином и прочим. Ярко раскрашенные картонные коробки. Соки, сигареты, кукурузное масло, шоколад. На стене висели ценники на мелкооптовые партии. Цифры на них многократно исправлялись и замарывались так, что не всегда можно было определить, где "два", а где "восемь". Водки, что характерно, в этих списках не было. Молодой парень, смотревший футбол по переносному телику, по каким-то особым приметам сразу определив в Ласковине не покупателя, а "бойца", махнул рукой за штабеля ящиков - под потолок - у задней стены: вам туда! "Да, - подумал Ласковин, - я теперь - вылитый бандит!" Потом оглядел магазин, прикинул, что в нем должно измениться раньше, чем он покинет это укромное местечко под махиной углового "сталинского" дома. Многое, очень многое здесь переменится! Ласковин чувствовал в себе настойчивую потребность к разрушению. За первой дверью оказался коридорчик, а в коридорчике - еще несколько дверей. Из-за первой, приоткрытой, радостно ухала группа "Любэ". "Мне - сюда", - подумал Ласковин. Действительно, сюда. За дверью располагалась уютная комнатушка, а в ней неразумное существо с телефоном в кармане красного пиджачка и шеей, наводящей на мысль о племенном кабанчике. Существо прихлебывало "Сангрию" прямо из коробки и похотливо поглядывало на ноги в малиновых лосинах, уложенные на спинку углового диванчика в непосредственной близости от него. Ноги принадлежали девушке с крашеными овечьими кудряшками. Девушка, в отличие от "кабанчика", занималась делом: подсчитывала что-то на калькуляторе, фиксируя результаты маркером на собственной ладошке. Кудрявая первая заметила появление Ласковина, взглянула рассеянно. Лицо ее было лет на десять старше всего остального.
– Дима, - произнесла она. Бандит поднял на Андрея сонные глазки.
– Кто нужен?
– пробурчал он и, вероятно, совершенно обессилев от проделанной работы, присосался к "Сангрии".
– Ты, - лаконично ответил Ласковин, улыбнулся кудрявой и вынул пистолет.
– Встать, - приказал он.
– Лицом к стене, руки на виду! Бандит наверняка видел подобное в боевиках, но в жизни привык к другому обращению, поэтому к стене не встал. Напротив, полез под мышку, покопался там пару секунд и извлек собственное оружие. Стрелять Ласковин, конечно, не стал. Выждал, пока "кабанчик" выковыряет свой "ствол" из кобуры, а затем влепил ему май-гери в подбородок. И подобрал представляющее интерес: сотовый телефон и тяжеленький револьвер с ромбом на рукоятке.
– Это налет?
– спросила не без кокетства кудрявая.
– Угу, - ответил Ласковин.
– Исчезни!
– Нет проблем!
– Кудрявая спрятала калькулятор и сняла ноги со спинки дивана. Чао, мужчина! Ласковин хмыкнул и вышел в коридор. Придерживаясь прежней тактики, он открыл дверь, откуда доносился наибольший шум... и оказался на пороге цеха по производству "высококачественной" пшеничной, столичной, лимонной и прочей водки из самого обыкновенного технического спирта и хорошо прохлорированной водопроводной водички. Здесь было человек десять. На эффектное - в левой руке "вальтер", в правой - отнятый револьвер - появление Ласковина никто не отреагировал. Андрей спрятал оружие, постоял минутку, пока наконец его не заметил парень, обжимающий пробки. Слева от него стояли шеренги бутылок: "Московская", "Столичная", Русская" - открытые, а справа - уже запечатанные. Время от времени другой рабочий, испитого вида мужичок, перетаскивал "готовые" к ящикам, незапечатанные - на финальную операцию.
– Здорово, - сказал Ласковин "печатнику".
– Здорово, - равнодушно откликнулся тот, накрывая приспособлением очередное горлышко. Ясно было, что этот не опасался ни милиции, ни конкурентов, - не его проблемы. И никто здесь никого не опасается. Единственный бандит, "кабанчик", на входе - скорее мебель, чем система безопасности. Андрей еще некоторое время поглядел на процесс: его интересовало, есть ли разница между "марками" напитка. Разницы не было. Разливщик брал очередную бутылку, даже не поглядев на этикетку. Вылив через воронку кружку спирта (над тазиком, с целью экономии сырья), он совал ее под кран, доводя уровень жидкости до необходимого. Глаз у рабочего был наметанный, рука тренированная, так что можно было предположить: "Пшеничная" у него не уступает налитой чуть раньше "Смирновской". Андрей шагнул назад: с работягами он не воюет. Но лучше, чтобы они не путались под ногами. Куском проволоки он связал снаружи ручки двери. Порвать можно, но далеко не сразу. Третья дверь тоже оказалась открытой. Это был склад "готовой продукции". Ласковин прищурил левый глаз, взял револьвер двумя руками и опустошил его барабан в аккуратно составленные коробки. Звук был эффектный: к концу процедуры Ласковин почти оглох. Андрей огляделся, ища новую точку приложения сил, и на глаза ему попался пожарный кран. Прекрасно! Ласковин открыл его на полную, зашвырнул подальше "барашек" и несколькими ударами револьверной рукоятки согнул шток. Пару секунд он с удовольствием наблюдал, как струя воды в руку толщиной обрушивается на бетонный пол.
– Бум! Бум! Бум!
– раздалось из коридора. Лупили в запечатанную проволокой дверь. Ласковин двинулся к выходу. По дороге он заглянул в первую комнатушку. Здесь по-прежнему играл магнитофон, только мужественное "Любэ" сменила Маша Распутина. Бандит пребывал в прострации. "Сангрия" медленно вытекала ему на брюки. "Будем надеяться, - подумал Андрей, - холодная вода взбодрит его лучше, чем яблочное вино!" В магазине тоже было немноголюдно. Ничего живого, кроме телевизора. После кратковременных поисков Ласковин обнаружил и здесь аналогичный пожарный кран. И управился с ним меньше чем за минуту. Вот так, ребятки! Урок подводного плаванья имени Андрея Ласковина! "Бум! Бум!" - Изнутри нарастало в мощном крещендо. Должно быть, в "цех" начала поступать водичка. "Пора убираться, - решил Андрей и, открыв входную дверь, сделал шаг вверх по лестнице. Только один... и увидел летящий навстречу тяжелый десантный ботинок. Ласковин попытался нырнуть вниз, но крутые ступеньки лестницы помешали ему сделать это достаточно быстро. И страшный удар по голове отбросил его назад, в подвал, на залитый водой пол.
– Очко!
– произнес рыжий Корвет, спускаясь следом.
– Отпрыгался, зайчик!
– Ну ты его на раз, Корвет!
– восхищенно отметил спустившийся вторым бандит и, подойдя к Ласковину, пнул его в бок.
– Отпрыгался, фуфел! И ойкнул, получив от рыжего вескую затрещину.
– Ты че, охренел?
– закричал он, на всякий случай попятившись.
– Тронешь еще, - добродушно сказал рыжий, - серево порву! Ко всем относится! Он оглядел свою команду. Четверо спустились с ним в подвал, двое - наверху, в микроавтобусе. Как удачно, что они оказались поблизости, когда позвонили со склада. Как удачно, что именно они оказались поблизости!
– Да Крепленый же его все равно с говном смешает!
– возразил кто-то не очень уверенно.
– Крепленый?
– Рыжий усмехнулся.
– Кто сказал о Крепленом? Пахан распорядился: к нему везти. Сразу! Что, кто-то против? Может, кому малява нужна?
– Рыжий еще раз усмехнулся. Против не было.
– Короче, взяли его - и в автобус!
– велел Корвет и хлюпая подошвами двинулся к выходу. Четверо, обменявшись понимающими взглядами, подняли потерявшего сознание Ласковина и потащили наверх.
– Что Крепленый, что пахан - ему один хер, - проворчал один из "тобольцев". Серый, давай быстрей, и так ноги промочил!
– А ты отхлебни, - сострил второй.
– Может, это спиртяга! Гы-гы!
– Серый, держи дверь, твою мать! Башку ему прищемишь!..
Широкое, как дверь, лицо наплывало из темноты. Оно было круглое, с красной шелушащейся кожей и большим, как рубленая рана, ртом. Вокруг рта росли редкие закручивающиеся волоски. Вместо глаз - нитяной толщины щелочки. Лицо, нависая, увеличиваясь, приближалось. Открылся рот, щербатый, мзрзкий, как гнилой моллюск. Вонючее жыхание коснулось кожи: он напрягся... но ощутил лишь тупую боль в локтях. Лицо сморщилось и разразилось кашляющими звуками. Оно смеялось.
Холод обжег затылок и спину Андрея. И тут же боль сдавила виски, а желудок судорожно сжался. Ласковин почувствовал, как его подняли, как голова откинулась назад (новый взрыв боли и спазм желудка, наполнивший горло едкой горечью), струйка воды полилась вниз из воротника куртки... Ласковину было очень больно, перед глазами плыли серые тени... если бы "пришел" тот, другой, загнанный внутрь, Андрей впервые был бы ему рад. Тот, другой... Несколько секунд беспамятства и жутких видений, зато потом - пустота и тела бандитов, разбросанные по снегу. "Ну давай, - взмолился Ласковин.
– Иди сюда!"
– В автобус его!
– скомандовал рыжий. Ласковина рывком поставили на ноги, но он тут же согнулся пополам, желудок вывернулся наизнанку...
– Бля, пидор, ботинки облевал!
– воскликнул один из "тобольцев", замахнулся... и опустил руку, покосившись на своего начальника. Андрея через заднюю дверь втащили в салон, пристегнули наручниками к сиденью. Один из бандитов протянул рыжему револьвер, с которого капала вода.
– Спрячь пока, - велел Корвет и вдруг развернулся с быстротой хищной кошки. Из глубины склада раздались вопли, топот, плеск воды... Через несколько секунд толпа "рабочих" ломанулась из заливаемого водой подвала.
– Назад, срань алкашная!
– загремел Корвет и пинками сбросил с лестницы самых ретивых.
– Назад, суки, вашу мать! Назад! Товар выносить! Быстро, хрен вам в печенку! И вы, - он повернулся к своим, - нечего сопли жевать! Помогайте! Через минуту работяги и бандиты, построившись в цепочку, передавали друг другу коробки. Двоих "тобольцев" Корвет отправил за водопроводчиками. Предоставленный самому себе Ласковин лежал в автобусе и был совершенно беспомощен. Укатали сивку крутые горки! Вернулись посланные, привели водопроводчиков. Подбадриваемые тычками, те живо принялись за дело и через четверть часа перекрыли линию. В подвале и во всем доме поступление воды прекратилось. К этому времени выносившие товар стояли уже по колено в воде. Но грозная фигура Корвета была пострашней возможной простуды. Двое водопроводчиков, признав в нем старшего, топтались около, с надеждой поглядывая, но прямо обращаться не решались. Корвет сам заметил их.
– Каждому - по бутылке водки, - распорядился он.
– И на хер! Это было намного меньше, чем те рассчитывали, но по Корвету видно было: если и прибавит, то только по зубам. Через полчаса большая часть товара была вынесена наружу. Мокрые коробки на морозе быстро заледенели.
– Ты, ты и ты!
– распорядился Корвет.
– Останетесь здесь, присмотрите. Придет Крепленый - скажете: повез Спортсмена к пахану!
– Да вон он, легок на помине!
– сказал кто-то. Серая "вольво-850"
– Где он?
– еще из машины закричал Крепленый.
– Там!
– Рыжий Корвет и не пытался скрыть неудовольствия.
Пара рук ловко плела веревку. Пальцы так и мелькали. Время от времени они подхватывали из пучка очередную нить, нет - волос, толстый, черный, и вплетали его в щетку остальных. Андрей знал эти руки. Свои собственные руки, правда, без каратэшных мозолей на суставах, но несомненно - его. Веревка все удлинялась, ложилась внизу упругими кольцами. Для чего она, Андрей не знал, но знал, что нужна...
– Давайте тащите его ко мне!
– распорядился Крепленый, подчеркнуто игнорируя рыжего. С Андрея сняли наручники, выволокли из автобуса. Крепленый пальцем приподнял ему веко.
– В самый раз!
– констатировал он.
– Я с тобой поеду!
– заявил Корвет, встав рядом.
– Это я его положил! Крепленый резко обернулся, улыбнулся, как оскалился.
– Сам управлюсь!
– отрезал он.
– Можешь двигать к пахану, доложить, что придурок у меня!
– Гришавин сказал: сразу к нему везти!
– возразил рыжий.
– Покизди у меня!
– с угрозой произнес Крепленый, краем глаза наблюдая, как Ласковина втаскивают в "вольво". И, увидев, что с "погрузкой" закончено, поспешил к машине.
– В гараж!
– велел он, плюхаясь на заднее сиденье.
– Ты даже не представляешь, Спортсмен, что я с тобой сделаю, - тихим голосом говорил Крепленый в ухо Ласковину.
– Но я тебе сейчас расскажу! Сначала мы приедем в хорошее место. Хорошее место, Спортсмен, тихое, как морг. Там я возьму ножик и буду тебя резать. Долго резать, может, ночь, может, две ночи. Я буду стругать тебя по кусочкам, как полено, ты слышишь меня, Спортсмен? Я буду отрезать от тебя по кусочку, а Чиркун будет прижигать паяльничком... чтобы ты не умер раньше времени, Спортсмен. Мы отрежем тебе пальцы, уши, нос, яйца тоже отрежем, но не сразу, Спортсмен, не сразу! Куда нам спешить? Сначала мы тебя опетушим, я и мои кореша. А потом начнем резать. И прижигать. И кормить тебя будем, Спортсмен. Отрежем кусочек - и сварим. И покормим. Мы будем хорошо тебя кормить. Ре-гу-ляр-но! Я сам буду тебя кормить, Спортсмен... Андрей плохо понимал, что шепчет ему Крепленый. Слова сливались в ровный невнятный шум, от которого усиливалась головная боль. Ласковин не знал, сколько они уже едут и где находятся. И не мог открыть глаза, чтобы посмотреть. Машина остановилась. Холодный воздух обжег лицо Андрея, когда его вытащили из машины.
– Слышь, Крепленый, глянь, как его колотит!
– сказал третий бандит.
– Как бы не откинулся прямо счас?
– Не откинется, - уверенно сказал Крепленый.
– Спортсмены, они крепкие. Тащи его в гараж. Потягу скажи: пусть едет. А за нами - утром. И чтоб ни звука, усек? Андрея втащили внутрь, бросили на пол, навзничь. Подвешенная к потолку лампочка горела так ярко, что свет ее резал Андрею глаза даже сквозь веки. Один из бандитов сел за руль "вольво", и машина уехала. Двое остались с Крепленым, один прикрыл дверь гаража, второй запустил обогреватель. Крепленый налил себе стакан водки, проглотил половину, а остаток выплеснул Ласковину в лицо.
– Херовый ты спортсмен, Спортсмен!
– сказал он и пнул Андрея в печень. Трухлявый! Удар перевернул Ласковина на бок, и его снова вырвало. Желчью. С огромным усилием Андрей открыл глаза и увидел кусок серого бетона и какие-то расплывающиеся тени. Что-то твердое с тупой болью давило на ребра. Какой-то выступ на полу... Тот, другой, не приходил. "И не придет!" - вдруг понял Андрей. Он там, в ночных кошмарах, а здесь, в реальности, только реальные кошмары... Тупая боль сменилась острой. Металл, кусок металла или, может, кирпича, остро вонзался в бок. Андрей пошевелился, и боль ослабла.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Ты только не сдохни, Спортсмен!
– озабоченно проговорил Крепленый, присаживаясь на корточки около Ласковина.
– Чиркун! Налей мне еще стакан! Вот, Спортсмен, позырь!
– И поднес к глазам Андрея узкий, бритвенно острый нож.
– Видишь, Спортсмен? Видишь? Андрей действительно разглядел полосу металла, от которой отражался электрический свет. Но еще он понял, что предмет, упирающийся ему в ребра, выпавший из кармана куртки "вальтер". Тот самый, крепленовский. Ласковин почти бессознательно скреб пальцами по выступу рукоятки. Он цеплялся за пистолет, как утопающий за соломинку. Для того чтобы высвободить оружие, надо было приподняться, но даже это было сейчас Андрею не по силам. Пусть ему и удалось бы вытащить пистолет, ведь нужно еще выстрелить, а выстрелив попасть... в какую-нибудь из теней, что плыли перед глазами. Чиркун подал Крепленому стакан. Тот отхлебнул водки, поставил на пол.
– Выпить хочешь, Спортсмен?
– И толкнул Ласковина кулаком в грудь, отчего тот снова опрокинулся на спину. Пальцы Андрея сжались на рукояти "вальтера". Там, на Разъезжей, он не удосужился поставить его на предохранитель, и, когда палец его нажал спусковой крючок, оглушительно грохнул выстрел.
– Еш твою...
– выдохнул потрясенный Крепленый, когда пуля свистнула у его уха. Еш твою мать! Пронзительный вопль за спиной заставил бандита оглянуться. Посланная в никуда пуля ухитрилась найти цель: угодила в ляжку Чиркуна, отбросила того на груду покрышек. Андрей с огромным трудом повернул голову. После выстрела пистолет едва не вырвался у него из руки, но, как ни странно, в глазах немного прояснилось. Он увидел нож в руке Крепленого и бледное пятно его лица. Локоть руки Ласковина упирался в пол, поэтому он сумел поднять пистолет на несколько сантиметров и еще раз нажать на спуск. Пуля угодила в край лезвия ножа, вышибив его из рук Крепленого, и, слегка изменив траекторию, вошла под левую ключицу и вышла из спины, не задев ни позвоночника, ни крупных сосудов. Но удар ее опрокинул Крепленого, основательно приложив затылком о бетонный пол. Так получилось, что чуть живой и с трудом соображающий Ласковин ухитрился попасть два раза из двух в то время, как Ласковин в хорошей форме неизменно промахивался. Над этим следовало бы подумать, но как-нибудь в другой раз. Третий бандит стоял к остальным спиной, собираясь запереть ворота гаража, обитые изнутри, для теплоты, толстым войлоком. Первый выстрел заставил его подскочить на месте и обернуться, как раз когда Ласковин второй раз нажал на спуск. Бандит увидел нож, взлетевший пропеллером в воздух, падающего Крепленого и Чиркуна, корчившегося на груде покрышек у дальней стены гаража. И еще он увидел пленника с неизвестно откуда появившимся пистолетом. Дальше "тобольцем" управлял уже инстинкт самосохранения. Андрей лежал к нему спиной, и первым движением бандита было выхватить собственное оружие. Он потянулся к заткнутому за пояс, за спиной, пистолету, но тут Ласковин опрокинулся навзничь. Это движение, вызванное слабостью, "тобольцем" было истолковано однозначно. "Третья маслина - моя!" - мелькнуло у него в голове. Он выскочил из гаража и стремглав пустился наутек. Пока он несся между рядами железных боксов, ему несколько раз почудился треск выстрела. Но это было лишь разгулявшееся воображение. Зато два свирепых пса, набросившихся на "тобольца" у ворот гаражного комплекса, были самыми настоящими. Бандит ринулся напролом, прорвался... и собачьи клыки впились ему в ягодицу. Тут он вспомнил о пистолете, который держал в руке, и принялся палить во все, что вертелось вокруг, рыча и полосуя его одежду клыками. Бандит вышел победителем. Прихрамывая, он припустил к воротам, а сторож, которому полагалось выскочить и задержать злоумышленника, счел за лучшее остаться у себя в будочке. Четыреста восемьдесят тысяч рублей не такая сумма, чтобы рисковать собственной головой.
Как ни странно, поставленный на пол стакан с водкой не перевернулся. Как ни странно, желудок Ласковина, всего лишь несколько минут назад извергший последний плевок желчи, не вытолкнул обратно проглоченный алкоголь. И наконец, третье: огонь в желудке, разлившись по телу, отчасти вернул Андрею способность двигаться. Ласковин встал. Мир двоился и троился у него в глазах. Ног он просто не ощущал, удерживая равновесие тем непостижимым образом, который позволяет в хлам пьяному человеку, отогнувшись назад под немыслимым углом, зигзагами пересечь улицу, полную машин, и ни разу не упасть. Может быть, Ласковин был пьян, может быть, его мозг просто работал с перебоями, время от времени выключаясь. Ласковин помнил, как он встал. Помнил, как, шатаясь, подошел к воротам гаража, открыл их с третьей или четвертой попытки и выбрался на мороз. Еще он помнил, как задубела от холода промокшая одежда. Ласковин вышел, начисто забыв о Крепленом, о втором бандите, истекающем кровью в оставленном гараже, вышел и побрел в ночь. В следующий раз он очнулся, споткнувшись обо что-то мягкое и упав. Споткнулся Ласковин о собачий труп. В шаге от него лежал второй. Андрей видел их, но едва ли понимал, что это. Он встал (может быть, уже не в первый раз) и, чудом удерживая равновесие на смерзшемся гравии, поплелся к воротам. Мимо собачьих трупов, мимо будочки сторожа, через калитку с болтавшимся на одной петле замком, разбитым двумя пулями (будь стрелявший чуточку посмелей, пара таких пуль сидела бы в теле Ласковина), и дальше, дальше, сначала по бугристой автомобильной дороге, затем по тропинке, мимо свалки, через небольшую рощицу, через железнодорожную насыпь (спускаясь с нее, Ласковин упал и почти минуту выбирался из засыпанной снегом канавы), через еще одну свалку, через пустырь, потом мимо какой-то стены - пока наконец не уткнулся в железную коробку автобусной остановки. Ласковин оттолкнулся от нее и, сделав несколько неверных шагов в сторону, ударился о шест со знаком дорожного перехода. Обхватив его руками (пальцы совершенно онемели), Ласковин глядел на скупо освещенную улицу, на проспект, разделенный пополам занесенным снегом газоном, на редкие машины, возникающие слева и сбрасывающие скорость перед поворотом... Он их больше не боялся. Сколько он шел? Полчаса? Час, два? Сколько стоял так, таращась в темноту, слегка разбавленную розовым люминесцентным светом? Неважно. Важно, что, когда на какое-то мгновение ясность мыслей вернулась, Андрей узнал это место. И понял, что совсем рядом, в каких-нибудь трехстах шагах, его квартира. Будь Ласковин в здравом уме, трижды подумал бы, прежде чем решиться вернуться в оставленный дом. В дом, где, скорее всего, уже несколько дней ожидали возвращения хозяина. И не для того, чтобы спросить, где у Ласковина туалетная бумага. Но сейчас у Андрея было только два выхода: рискнуть или лечь на землю и замерзнуть. Когда Ласковин наконец добрался до своей двери и повернул окоченевшими пальцами ключ, никто не выстрелил в него из темноты коридора. Плечом включив свет, сдирая с себя стоящую колом одежду, Ласковин побрел в ванную, включил горячую воду и через минуту плюхнулся в долгожданное тепло. Тело его свело от боли, но эту боль можно было и потерпеть...
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Проснулся Андрей в собственной постели (хотя и не помнил, как туда попал) от телефонного звонка. По привычке он протянул руку к трубке... и отдернул, сообразив: не надо! Предостерег его сам телефон. Не его телефон! "Ну конечно, с опозданием сообразил Ласковин.
– Я же его снял... и он сгорел в машине". Да, так. Ласковин сел на постели и невольно охнул от боли. Господи! Болело все, что только могло болеть! Снаружи и внутри. Ласковин рухнул обратно и, сжав зубы, перетерпел новую волну. Телефон продолжал звонить. Терпеливый, гад! Настольные электронные часы показывали восемь пятнадцать. Сколько он спал? Шесть, пять часов? Четыре? Шаг за шагом Ласковин попытался восстановить вчерашнее. Отчасти ему это удалось. Отчасти. На стуле лежало полотенце. Еще влажное на ощупь. Простыни были чистыми. На ковре отпечатались грязные следы. Не его. Телефон наконец унялся... чтобы зазвонить снова. Новенький белый телефон-трубка. Ласковин медленно-медленно оторвал голову от подушки. Двигаться можно. И боль можно терпеть... Если не делать резких движений. Все-таки ему неимоверно везет! По всем жизненным правилам сегодня утром он должен был стать куском окровавленного мяса. Живого или уже мертвого. Ласковин встал. Накативший приступ тошноты заставил зажмуриться. Да, ему везет, но везение это, как говорят, второго сорта. В ванне все еще стояла вода. Теплая. Ласковин подавил желание лечь (время, время!), выдернул пробку и включил душ. Когда струи воды упали на голову, тупая боль сменилась резкой, как от ожога. Андрей осторожно ощупал самое болезненное место (повыше лба) и обнаружил здоровенную шишку и ссадину. Именно сюда его приложил рыжий. Что ж, недурной удар. Сотрясение мозга, вне всякого сомнения! Ласковин посмотрел на своей многострадальный бок. Он был щедро залит зеленкой, так щедро, что простыни наверняка не отстирать. Ну и хрен с ними. Сама рана, насколько можно было определить под слоем зелени, - без особых изменений. Ласковин выключил душ, взял тридцатилитровый бак, из которого обычно обливался, и наполнил его примерно наполовину. Поток холодной воды вызвал новый апофеоз боли, но через пару секунд стало заметно легче. Андрей осторожно вытерся, обработал бок (на этот раз - как следует) и, собрав вчерашние грязные бинты, выбросил их в помойное ведро. Как ни странно, квартира его разгрому не подверглась. Все было цело и более-менее в порядке. Грязные следы, гора окурков в майонезной банке (рядом пустая пепельница), какие-то потеки на кухонных занавесках - мелочь, не в счет. В холодильнике даже прибавилось продуктов, правда, не из тех, что сам Ласковин предпочел бы съесть. Положив на батарею (пусть сушатся) ботинки, Андрей обследовал карманы куртки. Потерь не было. Приобретений - тоже: сотовый телефон "кабанчика" сдох, не выдержав суровых будней самоубийцы. Денег было подозрительно мало, но тут Ласковин сообразил, что они в камере хранения на Варшавском. Еще пару минут он мучительно восстанавливал в памяти шифр. Восстановил. Пистолет тоже был на месте. Магазин почти пуст. Один патрон. И еще один в стволе. Что ж, если он использует эти два патрона так же успешно, как предыдущие, выйдет совсем неплохо. Но будем надеяться, что он никого не убил. И не убьет... Тут Ласковин вспомнил лицо Крепленого и понял, что "не убьет" относится к прежнему Ласковину, недельной давности. А Ласковин теперешний с удовольствием прострелит бандиту башку. Или проломит кулаком, так даже приятнее! Больше всего Андрею хотелось вернуться на тахту и не подниматься минимум до завтрашнего утра. Но он преодолел искушение. Порывшись в аптечке, проглотил две таблетки обезболивающего, горсть витаминов и капсулу стимулятора. Затем позавтракал. Потом, покопавшись в своем гардеробе, выбрал свежее белье и штаны. И толстый верблюжий свитер. Пулевые отверстия на куртке он заклеил кусочками кожи. Спустя час двадцать после того, как поднялся с постели, Ласковин покинул дом. На улице оказалось довольно мерзко. Погода с ночи изменилась. Стало теплей. С неба сыпались мокрые липкие хлопья, тут же таявшие. Серый мокрый рассвет. Настроение у Андрея окончательно испортилось. Зато он нашел плащ. Дрянной такой, навозного цвета плащик с капюшоном на каменной стеночке рядом с помойными баками. Аккуратно сложенный прежним хозяином, уже попахивающий помойкой, плащик был то, что надо. В гардеробе Ласковина сроду не нашлось бы такой замечательной вещи. Помоечный плащик оказался великоват, но это даже хорошо. Накинув капюшон (покойникам и кандидатам в покойники брезгливость не к лицу), Андрей ссутулился и посмотрел на себя в витринное окно. Очень недурно! Шаркающей походкой (легко имитировать развалину, когда ты и есть развалина!) Ласковин побрел к автобусной остановке. "Ничего, мы еще повоюем", - подумал он. Но подбодрить себя этой мыслью Андрею не удалось.