Институт
Шрифт:
– И протри все камеры! – приказала миссис Сигсби. – Я еще на прошлой неделе просила это сделать! Больше просить не стану.
– Да, мэм.
– Никому ни слова, Кларк.
– Конечно, мэм, конечно…
– В крематорий? – предложил Стэкхаус, когда уборщик вышел.
– Да. Попросим смотрителей отвезти ее к лифту, пока все на обеде. Обед у нас начнется… – миссис Сигсби взглянула на часы, – через полчаса.
– А в чем, собственно, проблема? – спросил Стэкхаус. – Да, случившееся надо держать в секрете от подопечных, это понятно. Но вы сделали такое лицо… как будто у нас серьезные проблемы.
Миссис Сигсби перевела взгляд с предсмертной записки на черное лицо покойницы с высунутым языком. Затем посмотрела на врачей.
– Выйдите, пожалуйста, в коридор. Мне нужно побеседовать с мистером Стэкхаусом наедине.
Хендрикс и Эванс переглянулись и вышли.
–
– Нашим информатором, Тревор. Да, проблема в этом. Если проблема вообще есть.
Год назад – нет, скорее полтора, тогда еще лежал снег – Морин Алворсон записалась на прием к миссис Сигсби и спросила, не найдется ли для нее какой-нибудь подработки. А Сигсби уже год раздумывала над одним проектом, но не знала, как воплотить его в жизнь. Она предложила Алворсон втереться в доверие к детям и время от времени рассказывать ей, о чем они болтают. Экономка согласилась, проявила инициативу и даже некоторое коварство: придумала историю про «слепые» зоны, где якобы не работает прослушка.
Стэкхаус пожал плечами.
– Да она же одни слухи приносила! Кто с кем перепихнулся, кто написал «ТОНИ КОЗЕЛ» в столовой, в таком духе… – Он умолк. – Хотя за эти доносы она, наверное, себя не хвалила.
– Она была замужем, но вы могли заметить, что кольца на пальце нет. Что мы знаем о ее жизни в Вермонте?
– Навскидку ничего не скажу, но все наверняка зафиксировано в документах. Могу изучить вопрос.
Миссис Сигсби задумалась. А ведь ей самой почти ничего не известно о Морин Алворсон! Да, когда-то она носила обручальное кольцо. Да, она была военнослужащей в отставке – как и многие сотрудники Института. Да, жила в Вермонте. И на этом все. Почему Сигсби не узнала о своем шпионе всю подноготную? Теперь ладно, Алворсон умерла, но… Напрашивались тревожные мысли – о забытой в кабинете рации (она решила, что уборщик переполошился из-за ерунды!), о пыльных камерах в коридорах, древних компьютерах и двух бестолковых компьютерщиках, о постоянной порче продуктов в столовой, прогрызенной мышами проводке и небрежных отчетах о видеонаблюдении (особенно в ночную смену – с 23:00 до 07:00, когда подопечные спали).
Безалаберность и халатность.
– Джулия? Я сказал, что могу…
– Я вас слышала, не глухая. Кто сейчас на посту видеонаблюдения?
Стэкхаус взглянул на часы.
– Скорее всего, никого. Сейчас середина дня. Допускаю, что дети либо сидят по комнатам, либо заняты своими детскими делами.
Допускаешь, значит, подумала миссис Сигсби. А допущения – мать безалаберности, это же ясно. Институт существует больше шестидесяти лет, и за все эти годы наружу не просочилось никакой информации. Особый телефон – так называемый Нулевой телефон – использовался только для плановых докладов: ни разу у Сигсби не появлялось иных поводов для звонка. Словом, внештатных ситуаций еще никогда не возникало.
В Бенде, конечно, ходили всякие слухи. Самым распространенным среди местных жителей было заблуждение, что Институт – это какая-то ракетная база. Или лаборатория, где разрабатывается биологическое либо химическое оружие. Или некое экспериментальное правительственное учреждение (уже ближе к правде). Слухи – это хорошо. Слухи – это самогенерируемая дезинформация.
Все хорошо, сказала она себе. Все так, как должно быть. Самоубийство больной экономки – лишь препятствие на пути, причем ерундовое. Однако оно недвусмысленно указывает на определенные… нет, не проблемы, еще не хватало удариться в паникерство… скажем, вопросы. И некоторые из этих вопросов возникли по ее вине. В первые годы, когда она только заняла руководящую должность, коридорные камеры пылью не покрывались. Она не выходила из кабинета без рации. И тщательно проверила бы сотрудницу, которой предлагала доплату за стукачество.
В голову пришла мысль об энтропии – тенденции двигаться по инерции, дрейфовать, когда все хорошо.
Тенденции делать допущения.
– Миссис Сигсби? Джулия? Приказы будут?
Она вернулась к реальности.
– Да. Мне нужна вся информация по Алворсон. И если на посту видеонаблюдения никого нет, отправьте туда кого-нибудь как можно скорее! Джерри, например.
Джерри Саймондс был одним из двух институтских компьютерщиков и лучшим специалистом по старому оборудованию.
– Джерри в увольнительной, – сказал Стэкхаус. – Рыбачит в Нассау.
– Тогда Энди.
– Нет. – Он помотал головой. – Энди сейчас в городке. Я его видел в магазине.
– Черт, он должен быть здесь! Тогда Зика. Который Грек. Он ведь раньше работал оператором видеонаблюдения, так?
– Вроде бы.
Ну вот, опять. Неопределенность. Предположения. Допущения.
Пыльные камеры. Грязные
плинтуса. Болтовня по делу и без дела на уровне B. А на посту видеонаблюдения – ни души.Пора срочно принимать меры – еще до того, как начнут желтеть и опадать листья. Все-таки самоубийство Алворсон стало неплохой встряской, уже за одно это надо сказать ей «спасибо». Миссис Сигсби не любила разговаривать с человеком, которому можно было позвонить только по Нулевому телефону – от легкой шепелявости в его голосе (не «Сигсби», а всегда «Шигсби») у нее мороз шел по коже, – но надо – значит надо. Письменного отчета в данной ситуации будет недостаточно. У Института есть агенты по всей стране. Частный самолет. Хорошо оплачиваемые сотрудники, которые получают щедрые бонусы. Однако вся организация с каждым годом все больше и больше напоминает захудалый магазинчик в торговом центре, который вот-вот должен закрыться. Это безумие. Пора все менять.
Она сказала:
– Пусть Зик проверит трекеры – все ли наши подопечные на месте? Особенно меня волнуют Люк Эллис и Авери Диксон. Морин часто с ними разговаривала.
– Мы знаем, о чем они говорили. О всякой ерунде.
– Просто исполняйте приказ, Тревор.
– С удовольствием. А вам не мешало бы расслабиться. – Он показал пальцем на труп с черным лицом и нагло высунутым языком. – Поймите же, тут все банально: смертельно больная женщина решила поскорей отправиться на тот свет, только и всего.
– Пересчитайте детей, Тревор. Если все будут на месте – сияют от счастья их довольные мордашки или нет, меня не волнует, – вот тогда я расслаблюсь.
Нет, это ей не светило. Она и так уже слишком долго расслаблялась.
Вернувшись в свой кабинет, миссис Сигсби велела Розалинде не пускать к ней никого, кроме Стэкхауса или Ионидиса (тот в данный момент пересчитывал подопечных на уровне D). Она села и уставилась на скринсейвер своего компьютера – белый песчаный пляж Сиеста-Ки, куда она якобы собиралась уехать жить на пенсии. Так она говорила людям, хотя себя тешить этой мыслью давно перестала: смирилась с тем, что умрет здесь, в лесу, прямо за этим столом или у себя дома в городке. Два ее любимых писателя, Томас Гарди и Редьярд Киплинг, тоже умерли за письменным столом, так чем она лучше? Институт стал смыслом ее жизни, и она не видела в этом ничего дурного.
То же самое относилось к большей части сотрудников Института – бывшим военнослужащим, стражам правопорядка и охранникам из суровых контор вроде «Блэкуотер» или «Томагавк глобал». Денни Уильямс и Мишель Робертсон из Рубиновой команды пришли из ФБР. Если Институт не был смыслом их жизни, когда они только устраивались на работу, со временем он им стал, и способствовали тому не зарплата, щедрые бонусы или соцпакет, а скорее образ жизни. Привычный настолько, что будто живешь во сне. Институт напоминал маленькую военную базу: в городке, где селился персонал, было подобие военторга с хорошим выбором товаров по приемлемым ценам и заправка, где бензин попроще стоил девяносто центов за галлон, а покруче – один доллар пять центов. Миссис Сигсби в молодости служила на военно-воздушной базе «Рамштайн» в Германии, и поселок Деннисон-Ривер-Бенд оказался очень похож на Кайзерслаутерн, куда они с коллегами время от времени ездили выпускать пар. На базе было все, что душа пожелает, включая кинотеатр и сетевую закусочную «Джонни Рокетс», но иногда людям хотелось сменить декорации. Так и здесь.
Они всегда возвращаются, подумала миссис Сигсби, разглядывая белый пляж, на котором несколько раз загорала – и где ей не суждено было жить даже на пенсии. Они всегда возвращаются. И, несмотря на безалаберность, лишнего не болтают – ясно ведь, что стоит на кону. Если мир узнает об их деятельности, о сотнях уничтоженных в этих стенах детей, расправы не избежать. Их всех ждет смертельная инъекция, как Тимоти Маквея [30] .
Впрочем, не надо о грустном. Есть и хорошее: все, начиная с доктора Дэна «Донки-Конга» Хендрикса (миссис Сигсби на дух не выносила этого человека, но в его профессионализме не сомневалась), Хекла и Джекла с Дальней половины и вплоть до самого распоследнего уборщика, все сотрудники без исключения понимали, что держат в руках судьбу мира, не меньше. Выживание человечества, целой планеты. А на такой войне все средства хороши. Любой, кто понимал суть деятельности Института, никогда не назвал бы их чудовищами.
30
Тимоти Маквей – ветеран войны в Персидском заливе, организатор самого крупного теракта (после 11 сентября) в истории США, унесшего жизни 168 человек, из которых 19 были дети младше шести лет. Был приговорен к смертной казни, которая состоялась 11 июня 2001 г.