Инженеры

Карташев стал есть малину и рассказывать.

Рассмешил своим визитом к Данилову и передал свое чаепитие у Борисова.

–  Они меня спрашивали, кто вы и что вы, - обратился он к Сикорскому, и высказали предположение, что раз вы были за границей, то глаза у вас должны быть открытые. Я сказал, что, по-моему, это так и что вы относитесь ко всей нашей жизни отрицательно.

Сикорский безнадежно махнул рукой.

–  Видите, я одинаково отрицательно отношусь и к вашему правительству, и к вам, красным, и ко всему русскому народу, потому что вековое рабство так сгноило его, что я уже не верю, чтоб этот народ мог когда-нибудь встать на ноги.

–  Этот народ? - переспросил Карташев. - Ваш народ?..

–  Нет. Мой народ, моя родина там, где мне хорошо. Для меня нет ни француза, ни немца, ни англичанина, ни тем менее русского, румына, турка, китайца.

–  Почему же вы живете в России?

–  Потому что здесь легче всего заработать столько денег, чтобы потом жить, где хочешь и как хочешь.

–  И всегда опять воротишься сюда же, - сказала Марья Андреевна. Родные, знакомые, привычки, вкусы.

–  Ерунда! - презрительно махнул рукой Сикорский.

–  Вы знаете, - сказал Карташев, - они, между прочим, просят всех не делать визитов инспекции.

–  Ну, конечно, не буду. Эту сволочь за людей нельзя признавать. Я понимаю еще какого-нибудь станового, попа, берущего взятки. Но свой брат инженер, цинично, открыто берущий и требующий еще уваженья к себе... Тьфу! Наглость, выше которой ничего не может быть! Как-то на днях сюда к нам забрался этот пьяница старший инспектор - я удрал.

–  А Пете что оставалось делать? - подняла плечо Марья Андреевна. Когда он чуть не силой влетел к нам?

–  И о Петре Матвеевиче говорили, и все признали его безвыходное положение как начальника первой дистанции.

–  Вы понимаете, всё под носом здесь; выехал на пикник, а рапортует, что на линии был, за работами следил. Петя говорит, что на мосту от них отбоя нет. Извозчик к мосту всего двугривенный стоит, а он разъездов, которые наша же контора оплачивает, выведет себе на сто рублей. - Ну! прямо совестно смотреть на это бесстыжее отродье. Пьян, ничего не знает, ничего не понимает, несет такую чушь, что уши вянут.

–  А попробуй с ним не поладить!

–  Самое лучшее, конечно, избегать их, как чумы.

–  Деньги получили? - спросила Марья Андреевна.

–  Получил.

–  Ну, давайте их сюда.

–  Нет, Марья Андреевна, эти деньги я решил истратить.

–  Куда?

–  На подарки матери, сестре, брату.

–  Слушайте, так хоть сделайте толковые подарки. Знаете, что б я вам посоветовала: деньгами им дайте, а то ведь накупите всякой ненужной дряни, как вот он, - она показала на брата, - а того, что нужно, и не купите.

–  Ну, матери, например, как же деньгами?

XIII

Карташев приехал в Одессу утром. Его никто не ждал, и тем более обрадовались.

Нашли его помолодевшим, поздоровевшим и таким жизнерадостным, каким уже давно не видали.

Пошли за дядей Митей, который в это время был в городе, и, слушая Карташева, и мать и дядя постоянно крестились.

–  Ну, слава тебе, господи, слава тебе!

Когда мать услыхала, что он уже помощником начальника дистанции, получает уже по двести рублей в месяц, она встала, прошла в спальню и долго там молилась, стоя на коленях перед образом.

Возвратившись, она горячо поцеловала сына в лоб и сказала:

–  От всей души тебя поздравляю и не сомневаюсь, что мой сын будет и умный, и дельный, и будет украшением своей корпорации. Теперь сделай своей матери подарок: подари мне двести рублей.

–  Я хотел вам больше подарить! - рассмеялся Карташев.

–  Больше не надо. Дай свой портфель - я сама возьму.

Она взяла из портфеля, возвратила портфель сыну, а двести рублей держала в руках.

–  Когда ты был безнадежно болен, я пообещала из первого твоего жалованья послать эти двести рублей на Афон, и сегодня они будут посланы.

Маня дергала носом и, протянув руку к матери, лукаво сказала:

–  Лучше дайте мне...

–  Нет, нет, - решительно сказала мать.

–  Конечно, не отдавайте, сестра, - поддержал ее и дядя, - и я и от себя еще дам.

Он тоже вынул двести рублей.

–  Тогда я закажу также на Афон, на эти двести рублей, образ с тремя святителями: Пантелеем, Дмитрием и Артемием, и этот образ, - обратилась она к брату, - мы подарим не ему, а жене его. Согласен?

–  Так ведь он кухарку же собирался взять себе в жены! - рассмеялся дядя и, обняв племянника и целуя его, сказал: - Сердце мое, как люблю я тебя.

А мать сказала:

–  Это уж его право выбирать себе жену; кого возьмет, та и будет моей дочерью.

–  Да, жалко, жалко, что Деля теперь не видит тебя, - сказала Маня, она, кстати, тебе кланяется.

–  Спасибо, - сказал Карташев и посмотрел на часы. - Мне надо ехать в город.

Он рассказал, что привез письмо главному уполномоченному Полякова, инженеру Савинскому, и что хочет его сейчас же отвезти, заехав предварительно в магазин купить себе летний костюм.

Дядя Митя сделал большие глаза, почтительно наклонил голову и сказал:

–  Помяните мое слово: блестящую карьеру сделает.

Дядя Митя пользовался в родне репутацией очень умного человека и сердцеведа.

Матери были очень приятны слова брата.

Карташеву тоже была приятна эта похвала. Он усмехнулся и сказал:

–  Говорят, что я тоже похож на Бертензона.

Доктор Бертензон, еврей, был старинный домашний доктор Карташевых, и в памяти его остались как-то шутливо сказанные слова отца, что мать его увлекалась Бертензоном.

–  Глупости говоришь, - сказала мать, и Карташеву показалось, что она смутилась.

А дядя весело прибавил:

–  Если твоя мама, смотря в свое время на него, высмотрела и его пронырливый ум для тебя, так и слава богу, и благодари ее за то...

–  Ну, господа, вы оба глупости заговорили.

–  Да так же, сестра, всегда бывает - от большого ума всегда на малый сходят.

–  Хочешь, вместе едем, Маня?.. - предложил Карташев.

–  Едем, - весело согласилась сестра.

–  Отлично, поезжай, - сказала мать, - и поторгуйся за него.

–  Ну, как живешь? - спросил сестру Карташев, сидя с ней на извозчике.