Искатель, 2000 №7
Шрифт:
Коля Большой заглянул в склеп:
— Ацетон, козу не видел?
— Какую козу?
— Которая блеет.
— Пусть блеет, — зевнул бомж.
— Наверное, бабка, рожа пенсионная, где-то пасет. Директор приказал выгнать.
— Коза ушла.
— Видел, что ли?
— Ага, оделась и ушла.
— Кто оделась?
— Коза, и ушла вместе с ним.
— С кем с ним?
— С козлом.
Поскольку двери в кабинет Лузгина отсутствовали, то нужно либо входить, либо проходить мимо. Эльгу ни одно из этих положений не устраивало, поэтому она стояла, прижавшись к стене в странной позе,
Она дрожала, потому что Лузгин сидел за столом будто изваяние. Утекал момент, стыло кофе… Могла войти, но ей требовалась спонтанность. Она, спонтанность, пришла откуда-то из недр лаборатории — Лузгина звали к телефону.
Виталий Витальевич вышел и наткнулся, как напоролся, на секретаршу. Эльга ойкнула. По всем законам гидродинамики кофе из чашки должно бы плеснуться на грудь Лузгина. Но, похоже, кофе подчинялось другим законам, потому что черно-блесткая поверхность чашки лишь качнулась; зато другая жидкость в бутылочке из-под кетчупа вопреки всем законам метнулась из горлышка и тонкой струей прыснула в широкий галстук. Лузгин стряхнул капли, поморщился и пошел — он спешил к телефону.
Эльга поставила кофе на стол. Лузгин вернулся скоро.
— Чем ты меня облила?
— Нечаянно, остатки пепси…
Кофе он выпил, как всегда, скорым глотком. И, как всегда, не преминул понасмешничать:
— Ждешь?
— Чего?
— Счастья.
— Виталий Витальевич, я жду удачи.
— И наверняка считаешь, что удача должна прислониться к тебе своим теплым замшевым бочком, а?
— Почему бы не прислониться?
— Хочешь секрет?
Она хотела, даже привстала на цыпочки, словно Лузгин пообещал ее поцеловать.
— Эльга, между обстоятельствами жизни и состоянием счастья нет прямой зависимости.
— Лишь бы дождаться удачи…
— Мало дождаться. Удача приходит ко многим, а толку? Над удачей, Эльга, надо работать.
Лузгин сел за стол, и секретарша уже видела, как его сознание затмевается бумагами, графиками и таблицами; видела, как его сознание отодвигает и пустую чашку, и ее, и все мысли о счастье и удаче. Эльга села так, чтобы он видел ее ноги. Ноги без чулок — летние. Сарафан вздернулся ровно на столько, на сколько требовалось приоткрыть колени, вернее, ямочку на бедре, нежную, как у ребенка.
— Виталий Витальевич, мне нужно с вами поговорить.
— Об Америке?
— Да.
— Тут предмета разговора нет.
— Виталий Витальевич, вчера был гонец.
— Откуда?
— Оттуда.
— Слушаю…
— Здесь? — Эльга показала на пустой проем и сновавших сотрудников.
Скорым шагом Лузгин поднялся на второй этаж. Эльга поспешила. В прохладной библиотеке почти никого не было: с переходом на рыночные отношения, похоже, люди перестали читать не только художественную литературу, но и специальную. Они сели в самом непосещаемом углу с полками старинных энциклопедий.
— Слушаю, — повторил Лузгин.
— Появился молодой человек, будто сошел с американского экрана. Бывший одноклассник приехал из США вербовать невест. От имени брачной фирмы.
— Своих не хватает?
—
Американки предпочитают работать, заниматься спортом и замуж не спешат. Невесты из Азии не котируются. Желательны славянки.— Небось, в купальниках?
— Нет, не в дом терпимости.
— Записалась? — усмехнулся Лузгин.
— Виталий Витальевич, я хотела услышать дельные слова.
— Ах, дельные? До перестройки бежали за рубеж от политической системы. А при демократии от кого бегут? От народа?
— От тяжелой жизни.
— Порядочные люди, наоборот, возвращаются, чтобы в тяжелую минуту быть со своим народом.
Эльга слушала вполуха — она любовалась ученым. Прямая высокая фигура раскинула, как перед полетом, прямые плечи, плечи бывшего волейболиста. Голова вскинута с достоинством. Серые глаза спокойны. Костюм в серую елочку сидит с небрежным превосходством. Говорит негромко, но с такой весомостью, будто его слова прилипают к собеседнику.
— Человек имеет право на свободу, — надо было и ей что-то возразить.
— Имеет, но они ведь Россию обирают.
— Как?
— Артистами, хоккеистами, балерунами, учеными они стали в России, а потом отправились торговать талантами за рубеж.
Лузгин сел в большое кожаное кресло. Эльга заметила, что он разволновался, отчего лицо слегка посерело. Она погладила его руку, готовая припасть к ней губами. Лузгин этот порыв приметил и улыбнулся чуть ли не поощрительно.
— Виталий Витальевич, я же имею в виду брак с иностранцем.
— Проституцию?
— Замуж, за одного.
— За иностранца?
— За иностранца.
— Латентная проституция.
— Что значит «латентная»?
— Скрытая, так сказать, одноразовая.
— Но почему «проституция»?
— Девица продает свое тело за рубеж.
— Она же выходит замуж!
— По любви? Через агента? Ради сытого житья?
Разговор оборвался. Лузгин видел в ее лице заметное разочарование. И не понимал: на днях вроде бы клялась в любви ему, а теперь вот иностранец… И это разочарование в ней как бы набухало: глаза заблестели — нет, не сердитой зеленью — блеском влажным.
— Эльга, не пойму, чем ты больна, если отключаются логика, критический взгляд на себя…
— Виталий Витальевич, эта болезнь зовется любовью.
— К иностранцу?
— К вам. С вами хочу уехать за рубеж, с вами!
Эльга вдруг опустилась на колени и поцеловала его в губы долго и сильно. Лузгин покраснел. Высвободившись, он спросил:
— Какой гадостью ты меня облила?
Дача — лишь громкий звук. Шесть соток торфянистой земли и летний домик, оседавший в коричневую податливую почву. Строил ее Виктор, первый муж, погибший в автомобильной катастрофе. Виталий же бывал здесь раза два за лето.
Ирина Владимировна окопала куст, вымыла два окна, пересадила нарциссы. Главное, нарвала ревеня — первый и самый ранний урожай. И к вечеру уехала в город.
К одиннадцати вечера разболелась голова. Ирина Владимировна давно заметила — с мужем покойным делилась, — что вопреки законам о кислороде и дыхании у нее на даче начинал болеть затылок. Постепенно боль растекалась по всей голове. Соседи объясняли это обилием озона в воздухе. Виктор же нашел причину земную: торф выделял какие-то органические миазмы. В соседнем садоводстве искали на участке воду, пробурили пятиметровую скважину — и пошел газ, способный даже гореть.