Искупить кровью

– Официально нет, - сказал ротный.

– Официально-то я лучше вас знаю. Но, может, кто по-товарищески трепанул, что в лагере был?

– Я не слыхал ни от кого, - сказал Костик.
– Нет, по-моему, у нас в роте таких. Я же якшался с блатными в своей Марьиной роще, узнал бы по одному разговору. Нету у нас из них, товарищ политрук.

– Тогда это сделал враг. Тогда, может, и не немцы убили особиста, твердо заявил политрук.
– Но все же, Карцев, сходите-ка сейчас во взвод. Может, узнаете что?

– Есть сходить, товарищ политрук.

Когда Карцев ушел, политрук с тревогой спросил ротного:

– Что думаете по этому поводу?

– Пока не знаю.

– Документы взяты не зря, это ясно. Возможно, тот, кто взял, перейдет ночью к немцам. Тогда нам беда. За подлинный документ начальника Особого отдела немцы отблагодарят. На это тот тип и надеется, для того и взял документы, чтоб не с пустыми руками перейти. Плохо наше дело, старшой.

– Не надо паниковать. Придется, наверно, обыскать всех.

– Обыскать?
– усмехнулся политрук. Кто же при себе держать такое будет? Припрятал наверняка. А всю деревню не обшаришь. Тут думать надо, старшой. И крепко думать...
– Политрук вынул кисет и стал свертывать цигарку.

Сделав несколько глубоких затяжек, спросил:

– Вы что-то слишком спокойно отнеслись к гибели особиста. Не жалуете эту публику?

– Мне рассказал Карцев, как подло он поступил, прикрыв свою значительную особу двумя рядовыми. Вы, кстати, это тоже видели.

– Видел. Мне тоже не понравилось это... А вообще как к ним относитесь?

Ротный резко повернулся к нему, посмотрел выразительно и отрезал:

– Нам сейчас с вами не до посторонних разговоров, политрук. О другом думать надо - как деревню удержать.

– Понимаю... Вы не подумайте только, что я провоцирую вас. Нет. Я по-простому, старшой. Помню, как в 37-м обкомы и райкомы громили. Тогда не понимал и сейчас не понимаю. Может, нам с вами на ты перейти? Одной веревочкой связаны, обоим тут насмерть стоять придется. Правда, мало мы знакомы, но в бою вроде оба вели себя неплохо. Ну что, старшой?
– протянул руку политрук.

– Хорошо, - принял его руку ротный.

– Вот и лады, - как будто обрадовался политрук.
– А теперь скажи, если не трудно, ты же из этой самой... интеллигенции? Да?

– Да, из этой самой, - чуть усмехнулся ротный.

– Родителей-то, наверно, притесняли после революции?

– Да не особенно. Обошлось как-то. Отец-то погиб в той войне.

– Офицером был?

– Да.

– Дворянином, значит?

– Нет. Из вольноопределяющихся... А мать - дворянка, - вроде бы с вызовом произнес Пригожин.

– Вот оно что?.. Все скрывают, а ты мне, политруку, напрямик.

– А разве дворяне плохо Россию защищали? Все "великие предки", о которых Сталин говорил, из дворян, между прочим, - уже усмехаясь, сказал ротный.

– Это оно так, конечно...

– Знаешь что, политрук, мы оба с тобой русские люди, и Россию я люблю не меньше тебя, а может, и больше, потому что у меня есть прошлое. Давай-ка больше биографий не разбирать. Понял?

– Конечно. Да я доверяю тебе, не сомневайся.

Так, за разговором, подошли они к штабной избе, приостановились.

– Как думаешь, помкомбату будем докладывать о случившемся?

– Подождем пока, - ответил ротный, подумав.

– Самим бы выяснить надо. Я по взводам пойду, старшой.
– И политрук тронулся в сторону так называемой обороны. Там и встретился с Костиком, который, сообщив, что ничего узнать не удалось, высказал затем наболевшее:

– Товарищ политрук, мы вот почти всех людей на одном краю деревни выставили, а ведь фриц ночью окружить нас сможет. Надо круговую оборону организовать. Помню, на учениях мы завсегда так делали.

– Соображаешь. Карцев, - одобрил его политрук.

– Что тут соображать? Два года кадровой протрубил, кое-чему научили, да я и сам старался, чуяло сердце, не отслужу мирно кадровую, доведется хлебнуть лиха.

– Не зря чуял... А для меня вот война, как обухом по голове, надеялся очень на наши соглашения с Германией.

– Обхитрил нас Гитлер, чего уж тут... Дали мы промашку.

– Ну-ну. Карцев, ты в большую политику не лезь, не нашего ума это дело... А насчет круговой обороны ты молодец. Как прибудет ночью пополнение, расположим его в старых немецких окопах, обезопасим себя с тыла, - политрук прикурил потухшую цигарку и, помолчав немного, продолжил.
– Вы с ротным земляки вроде?

– Да, в одном районе в Москве жили.

– А знакомы не были?

– Вы что, политрук, думаете Москва деревня какая, где все друг друга знают? В одном нашем Дзержинском районе, почитай, около пятисот тысяч жителей, - не скрыл Костик превосходства москвича перед селянином, слыхал, что политрук в сельском райкоме инструктором, что ли, работал.

– Это я понимаю. Но бывают же случаи...

На этом разговор кончился. Политрук отправился сержанта Сысоева искать, а Костик в штабную избу пошел.

Ротный же, как вошел в избу, так приказал Жене Комову идти по взводам, чтоб от взводных строевые записки получить. Тот даже обрадовался какому-то делу и живо отправился выполнять приказание. По дороге наткнулся он на сидящих на завалинке папашу и Мачихина. Лица у обоих были нахмуренные, вроде чем-то озабоченные. Однако папаша спросил:

– Живой пока, малец?

– Живой, - весело ответил тот.
– Ротный меня в писаря взял.

– Это хорошо. Парень ты грамотный, перо с ручкой тебе сподручней, чем винтарь-то. Небось, еле таскаешь родимую? Ну, ты иди, куда шел, тут у нас с Мачихиным свои разговоры, - сказал папаша, увидев, что Комов приостановился и расположен к дальнейшей беседе.

Когда Комов отошел па порядочное расстояние. Мачихин спросил:

– Не жалеешь, Петрович?

– А чего жалеть? Мне думается, промазал я. В самый последний миг рука дрогнула. А потом я же в ноги целил.

– Я не про это, а про то, что при мне сие было.

– Ты свой, деревенский... Тоже "товарищами" обиженный... Верю я тебе.

– И правильно, ты, Петрович, во мне не сумлевайся. А греха я в том не вижу.

– Грех он, конечно, есть. Но нашему брату за всю нашу жизню разнесчастную Господь Бог все грехи отпустить должон, - заключил папаша и перекрестился.